как и во мне или хотя бы сходно с моим?
   В качестве аргумента в пользу такого обобщения субъективно обусловленных 
суждений можно было бы, пожалуй, — и как будто даже с некоторым правом — 
сослаться на универсальную однородность человеческой психологии во все времена 
и повсюду. В этой однородности человеческой психики я так глубоко убежден, что 
облек ее даже в понятие коллективного бессознательного как универсального и 
однородного субстрата, однородность которого заходит так далеко, что мы 
встречаем одни и те же мифические и сказочные мотивы во всех углах земного 
простора, так что негр южноамериканских штатов воспроизводит в своих 
сновидениях мотивы греческой мифологии, а торговый ученик из швейцарцев 
повторяет в своем психозе видение египетского гностика. Однако от этой основной 
однородности ярко отличается столь же великое разнообразие в сфере сознательной 
психики. Какие неизмеримые расстояния лежат между сознанием первобытного 
человека, сознанием афинянина времен Фемистокла и сознанием современного 
европейца! Какое различие между сознанием профессора и сознанием его супруги! И 
вообще, каков был бы облик нашего современного мира, если бы сознания людей 
были однородны? Нет, мысль об однородности сознательных психик есть 
академическая химера, упрощающая задачу доцента перед его учениками, но 
разлетающаяся как дым перед лицом действительности. Совсем отвлекаясь от 
различия индивидов, у которых внутренняя сущность одного столь же далека от 
сущности соседа, как одна звезда от другой, — но и типы, как классы индивидов, 
в высшей степени отличны друг от друга, а ведь их существованием и обусловлены 
различия общих пониманий.
   Чтобы уловить однородность человеческих психик, мне приходится опуститься до 
фундаментов сознания. Там я нахожу то, в чем все друг на друга похожи. 
Основывая теорию на том, что всех соединяет, я объясняю психику из того, что 
составляет в ней фундамент и первоначало. Но этим я ничего не объясняю из того, 
что является в ней исторически или индивидуально дифференцированным. Выдвигая 
такую теорию, я оставляю в стороне психологию сознательной психики. Собственно 
говоря, я тем самым отрицаю всю вторую сторону психики, а именно ее 
дифференцированность, отличающую ее от зерна первоначально данных способностей. 
Я, до известной степени, свожу человека к его филогенетической первооснове, или 
же я разлагаю его на его элементарные процессы; и если бы я захотел 
реконструировать его из этой редукции, то в первом случае получилась бы 
обезьяна, а во втором — скопление элементарных процессов, совместная игра 
которых явилась бы бессмысленным и бесцельным взаимодействием.
   Нет сомнения, что объяснение психического на основе однородности не только 
возможно, но и вполне правомерно. Однако если я захочу восполнить образ психики 
до его полноты, то я должен поставить перед собою факт разнородности психик, 
ибо сознательная индивидуальная психика входит так же в общую психологическую 
картину, как и ее бессознательные основы. Поэтому при образовании понятий я 
могу с тем же правом исходить и из факта дифференцированности психик и 
рассматривать с точки зрения дифференциации тот же самый процесс, который я 
ранее рассматривал с точки зрения его однородности. Это, естественно, ведет 
меня к такому пониманию, которое оказывается диаметрально противоположным 
прежнему. Все, что в первом понимании отпадало как индивидуальный вариант, 
становится при втором понимании значительным в качестве задатка для дальнейшей 
дифференциации, и все, что в первом случае получало, в качестве однородного, 
особенную ценность, теперь представляется мне лишенным цены, ибо не более чем 
коллективным. При таком подходе я всегда буду смотреть на то, к какой цели 
восходит данное явление, и никогда не буду смотреть на то, откуда оно 
происходит, тогда как при прежнем подходе я никогда не обращал внимания на цель,
 а только на происхождение. Поэтому я могу объяснять один и тот же психический 
процесс при помощи двух противоположных и друг друга исключающих теорий, причем 
ни об одной из этих теорий я не могу утверждать, что она неверна, потому что 
верность первой теории доказывается однородностью, а верность второй — 
разнородностью психик.
   Но тут обнаруживается большое затруднение, настолько затруднившее как 
профана, так и научно-образованную публику в чтении моей прежней книги «Либидо: 
его метаморфозы и символы», что многие, обычно разбирающиеся умы, пережили 
здесь некоторое замешательство (как это явствует из их неубедительной критики). 
Дело в том, что там я попытался изобразить на конкретном материале как то, так 
и другое воззрение. Но так как действительность, как известно, не состоит из 
теорий и не следует им, то обе стороны, которые мы вынуждены мыслить в отрыве 
одна от другой, оказываются в действительности соединенными воедино, так что 
каждое живое явление души отливает различными красками. Каждое из них есть 
нечто возникшее и таит в себе некоторое будущее, и ни об одном из них нельзя с 
уверенностью сказать, является ли оно лишь концом или же вместе с тем и началом.
 Каждого, кто считает, что для психического процесса может быть только одно 
истинное объяснение, такая жизненность психического содержания, принуждающая 
нас к признанию двух противоположных теорий, может довести до отчаяния, в 
особенности же если он оказывается любителем простых, несложных истин и не 
способен мыслить их одновременно.
   Я опять-таки не убежден, что этими двумя способами рассмотрения — 
редуцирующим и конструктивным, как я однажды их назвал /46/, — исчерпываются 
все возможные способы рассмотрения. Напротив, я думаю, что к психическому 
процессу можно приложить еще несколько других, столь же «истинных» объяснений, 
притом именно столько, сколько существует типов. И эти объяснения будут 
уживаться друг с другом так же хорошо или так же плохо, как и самые типы в их 
личных взаимоотношениях. Итак, если допустить существование типических различий