от друга.
   Приехав в 1967 году в Соединенные Штаты, я участвовал в исследованиях 
потенциала психоделической терапии, которые проводились Мерилендским центром 
психиатрических исследований и финансировались правительством. Одним из наших 
проектов была тренировочная программа для специалистов в области душевного 
здоровья. Она дала нам возможность провести, в образовательных целях, до трех 
сеансов с высокой дозой ЛСД, в которых участвовали психиатры, психологи и 
социальные работники. Одним из участников этой программы был Кеннет Годфри, 
психиатр, работавший в больнице для ветеранов в Топеке, Канзас. Все три его 
сеанса прошли под моим наблюдением, и мы стали очень близкими друзьями.
   Еще в Чехословакии я читал о Церкви американских индейцев, синкретической 
религии, соединяющей в себе индейские и христианские элементы и использующей в 
качестве причастия мексиканский психоделический кактус пейот (мескал). Мне 
показалось очень интересным самому принять участие в такой церемонии, ибо это 
дало бы мне возможность сравнить терапевтическое использование психоделиков с 
ритуальным. Приехав в США, я долго искал такую возможность, но, увы, безуспешно.
 И вот оказалось, что Кен и его жена имели индейские корни, а также хорошие 
связи со своим народом. После третьего сеанса я на прощание спросил Кена, не 
поможет ли он мне принять участие в ритуальной церемонии, и он сказал, что 
попытается. Несколько дней спустя Кен позвонил мне и сказал, что его близкий 
друг приглашает меня и еще нескольких сотрудников участвовать в церемонии 
индейцев патаватоме.
   В следующий уикенд мы впятером прилетели из Балтимора в Топеку, Канзас. В 
группу входили наш музыкальный терапевт Хелен Бонни, ее сестра, психоделический 
терапевт Боб Лихи, профессор религиоведения Уолтер Хустон Кларк и я сам. В 
аэропорту Топеки мы взяли напрокат машину и отправились в глубину канзасских 
прерий. Там в степи стояло несколько типи: здесь-то и состоится обряд. Солнце 
садилось, индейцы готовились начать церемонию. Прежде чем присоединиться к 
церемонии, мы должны были получить разрешение других участников, все они были 
американскими индейцами. Процедура чем-то напоминала обвинительный процесс.
   Вспоминая историю своих страданий, индейцы яростно обвиняли белых 
завоевателей, вторгшихся в Америку. Они говорили о геноциде американских 
индейцев, о насилии над женщинами, об экспроприации их исконных земель, о 
бессмысленном истреблении бизонов и о многом другом. Час-другой продолжался 
этот бурный обмен мнениями, наконец эмоции утихли, и индейцы один за другим 
приняли нас в свою церемонию. В итоге остался только один человек - высокий 
угрюмый мужчина, - который категорически возражал против нашего присутствия. 
Его ненависть к белым не знала предела. Прошло много времени, прежде чем он все 
же согласился, чтобы мы присоединились к группе: его с большим трудом уговорили 
собственные соплеменники, недовольные такой задержкой церемонии.
   Наконец все уладилось (по крайней мере внешне), и мы расположились в большом 
типи. Разожгли костер, и священный ритуал начался. Мы отведали "шишек" мескола 
и начали передавать друг другу бубен и колотушку. Согласно обычаю американских 
индейцев, каждый, кто держал бубен с колотушкой, мог спеть песню или сделать 
высказывание, а мог и молча передать их дальше. Человек, который так настойчиво 
сопротивлялся нашему участию в церемонии, сидел прямо напротив меня. Было ясно, 
что на самом деле он не хотел раскрываться перед нами, и каждый раз, когда 
бубен с колотушкой переходил к нему в руки, он с негодованием передавал их 
дальше по кругу. Под воздействием мескала мое восприятие окружающей обстановки 
резко обострилось. Этот человек стал больным местом в моем мире, и я обнаружил, 
что вид его причинял мне растущую боль. Казалось, его глаза излучали ненависть, 
которая наполняла весь типи.
   Наступало утро, и прямо перед рассветом мы в последний раз пустили по кругу 
бубен с колотушкой. Каждый сказал несколько слов, подводя итог переживаниям и 
впечатлениям ночи. Особенно длинной и эмоциональной была речь Уолтера Хустона 
Кларка. Он выразил глубокую признательность друзьям-индейцам, разделившим с 
нами свою чудесную церемонию. Уолтер особо подчеркнул, что они приняли нас, 
несмотря на все, что мы причинили: вторглись на их земли, убивали их людей, 
насиловали их женщин и истребляли бизонов. Не помню точно, в каком контексте, 
но где-то в своей речи он упомянул и меня, "Стэна, находящегося вдали от своей 
родины, от своей родной Чехословакии".
   Когда Уолтер упомянул о Чехословакии, человека, который всю ночь негодовал 
по поводу нашего присутствия, вдруг охватило какое-то странное беспокойство. Он 
встал, пересек типи и пал передо мной ниц. Он уткнулся лицом в мои колени и 
громко зарыдал. Минут через двадцать он успокоился, вернулся на свое место и 
заговорил. Он объяснил, что вечером перед церемонией видел всех нас как 
"бледнолицых", автоматически считая врагами индейцев. Однако, услышав замечание 
Уолтера, он понял, что я, уроженец Чехословакии, никоим образом не причастен к 
трагедии его народа и его ненависть ко мне во время священной церемонии была 
неоправданной.
   Этот человек определенно был глубоко опечален и огорчен. После первого 
заявления последовало долгое молчание, во время которого в нем шла внутренняя 
борьба. Было ясно, что сейчас произойдет что-то еще, и в конце концов он 
рассказал нам остальную свою историю. Во время второй мировой войны его 
призвали в ВВС США, и за несколько дней до окончания войны он лично участвовал 
в нелепом и ненужном налете на чехословацкий город Пльзень, известный своим 
пивом и автомобильным заводом. Не только его ненависть ко мне была 
неоправданной, но и роли наши были совершенно противоположными: он был 
мучителем, а я - жертвой. Он вторгся в мою страну и убивал мой народ. Это 
открытие было для него невыносимо.