ь Ковалевскому?
   - Перестань, пожалуйста, перестань! Ты бредишь. Ты больна. Подумай об
отце, наконец!.. Офицер Кольцов изменил присяге, предал  дело,  которому
мы все служим. Он предатель, пойми это! А все остальное -  романтические
бредни. Все намного  серьезней,  чем  ты  навоображала...  Повторяю,  ты
больна. И с тобой следует поступать как с больной.
   Ковалевский нажал кнопку. Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась,  на
пороге встал Микки.
   - Возьмите мою машину, отвезите дочь полковника Щукина домой. Татьяна
Николаевна нездорова.
   И все же через несколько дней, на этот  раз  уступив  просьбе  самого
полковника, Ковалевский разрешил свидание Тане с Кольцовым.
   - Это гораздо серьезнее, чем я думал, - сказал Щукин командующему.  -
Завтра я отправляю свою дочь в Париж, и это свидание Таня вымолила у ме-
ня как прощальное...
   Таня спустилась в темный, нахоложенный  сыростью  подвал...  "Сейчас,
сейчас я увижу его. Боже мой, что со мною? - лихорадочно думала она. - Я
же просто слабая... Я люблю его и оттого... А я должна быть сильной, для
прощания сердце должно быть сильным. А я слабая. Папа прав  -  мне  надо
уехать. Теперь - конец. Его убьют... Господи, спаси его! Пусть он  полю-
бит другую, только спаси его!.."
   И вот открылись двери в подвал - и Таня увидела Кольцова.  Он  стоял,
бессильно прислонившись к стене, худой, изможденный,  в  разорванном  на
плечах мундире без аксельбантов и погон. Сердце ее сжалось от боли и жа-
лости, она заплакала, потому что  считала  нынешнее  положение  Кольцова
унижением.
   Тюремный надзиратель нерешительно позвякивал тяжелой связкой  ключей.
Ему хотелось сказать Тане что-то ободряющее, что-то доброе, но он не ре-
шался вмешаться в ее горе. Он смотрел на  нее  подслеповатыми,  совиными
глазами и думал: "Господское горе хлипкое. Со слезой. И с красивыми сло-
вами. Ох и насмотрелся я на него!"
   Кольцов, увидев Таню, протянул к ней руки, и столько было в этом дви-
жении радости, что Таня торопливо отерла слезы и внутренне вся просияла,
идя ему навстречу.
   "Какие у нее глаза? Осенние! - невольно залюбовался девушкой Кольцов.
- Я вот все хотел их вспомнить и не мог. А они, оказывается, осенние - с
золотинкой..."
   Заговорив, Таня оборвала его мысли.
   - У нас очень мало времени.  -  Она  чуть  отстранилась,  не  отрывая
взгляда от его лица. - А мне надо сказать... Павел, я все, все  знаю.  И
по-прежнему с тобой.
   - Барышня, не положено разговаривать!.. Барышня, не положено! - угрю-
мо твердил надзиратель, не зная, что ему предпринять, чтобы соблюсти тю-
ремную инструкцию и не потревожить своей совести.
   Таня порывисто достала из своей сумочки деньги и, не глядя, дунула их
в руки надзирателя.
   - У тебя есть друзья... Ты мне скажи... Я пойду к ним, поговорю...  -
торопливо говорила она. - Они спасут тебя... Сейчас тебя не убьют.  Отп-
равят в ставку, будет суд. Еще многое можно делать. Так куда, к кому мне
идти, Павел? - лицо ее пылало решимостью и надеждой.
   Ах, Таня, Таня... Он не ошибся в ней. Значит, не ошибся, полюбив  эту
девушку. Как же сейчас ответить ей, чтобы не обидеть,  чтобы  она  поня-
ла... Старцев и Наташа, конечно, уже знают об его аресте, и если  что-то
можно сделать - сделают. Будут пытаться - это он знал  твердо.  Так  что
Тане и не нужно идти к его друзьям. Для него - не нужно. Да и куда идти?
Они переменили квартиру, а может, и вовсе уехали из Харькова.
   - Спасибо, Таня, - тихо сказал Кольцов. - Спасибо тебе  за  все.  Мои
друзья знают о моем положении и конечно же мне помогут. Так  что,  будем
надеяться, все у нас еще будет хорошо.
   На лицо Тани легла тень, она мгновенно сникла.
   - Я пришла проститься с тобой, Павел! - чуть слышно сказала  Таня.  -
Навсегда проститься. - И, спохватившись, что он ее Может понять не  так,
тихо добавила: - Отец отправляет меня в Париж...
   Таня повернулась и медленно, точно слепая, направилась я выходу - те-
перь она уже навсегда уходила из его жизни.
   С тех пор как Ковалевский узнал о том, что его  личный,  пользующийся
неограниченным доверием адъютант оказался красным, его не покидало  ощу-
щение вплотную подступившей катастрофы. Словно к  самому  краю  пропасти
придвинулось все то, во что еще совсем недавно он свято верил, чему пок-
лонялся, ради чего переносил безмерные тяготы последних лет. Сегодня  он
уже не мог, как прежде, сказать себе, что сражается за правое дело...
   "Если такой блестящий офицер перешел к красным, если не побоялся уро-
нить своей чести предательством, значит, усомнился в чем-то важном,  мо-
жет быть, главном, - с горькой усмешкой растравлял себе  душу  Ковалевс-
кий. - Впрочем, какая это измена? И здесь, и  там  -  русские...  Вот!..
Быть может, здесь правда? В этом секрет, почему Кольцов  переметнулся  к
красным?.."
   Вопросы, вопросы... на которые не было ответа. И  Ковалевскому  вдруг
очень захотелось увидеть своего бывшего адъютанта, посмотреть ему в гла-
за, убедиться, что тот унижен разоблачением, что  сожалеет,  раскаивает-
ся...
   Сопровождали командующего к Кольцову п