изо всех  сил  пытались
остановить наступление красных полков.
   В ночь на 20 октября генерал Кутепов доносил Ковалевскому:
   "Корниловцы выдержали в течение дня семь яростных конных  атак  крас-
ных. Появились новые части... Потери с нашей стороны достигли 80 процен-
тов..."
   К утру Ковалевский получил от Кутепова еще более безрадостную  телег-
рамму:
   "Под натиском превосходящих сил противника наши части отходят во всех
направлениях. Вынужден был сдать Орел. В некоторых полках корниловской и
дроздовской дивизий осталось по 200 штыков..."
   Это была необычная ночь - с нее начался перелом в этой битве, начался
коренной перелом в гражданской войне.
 
 
   ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
   Почти целый месяц после уничтожения состава с танками  Кольцов  нахо-
дился в госпитале. Десять суток он не приходил в сознание, бредил.
   Полковник Щукин, по нескольку  раз  в  день  справлявшийся  Кольцове,
строго-настрого приказал врачам сделать все возможное, чтобы он  остался
жив. Полковник Щукин был ошеломлен известием о гибели состава с  танками
и о той роли, которую сыграл в этом Кольцов. Теперь, мысленно  перебирая
свои прошлые подозрения и вспоминая о  постоянном  чувстве  неприязни  к
Кольцову, Щукин с горечью был вынужден признать, что перед ним  все  это
время находился превосходящий его противник.
   Помогло ли искусство врачей или переборол все  недуги  молодой  орга-
низм, но на одиннадцатый день Кольцов уже не  на  мгновение,  а  надолго
открыл глаза и стал удивленно рассматривать небольшую  зарешеченную  ка-
морку с часовым, сидящим настороже на табурете перед входом.
   Заметив, что Кольцов открыл глаза, часовой сокрушенно покачал головой
и не без сочувствия произнес:
   - Эх, парень, парень! Лучше б тебе  в  одночасье  помереть.  Ей-богу!
Очень на тебя их высокоблагородие полковник Щукин злые. Замордует, заму-
чает...
   - Зол, говоришь?.. - переспросил Кольцов слабым голосом. - Зол -  это
хорошо!
   - Ду-урные люди! - вздохнул обескураженный часовой. -  Его  на  плаху
ведут, а он радуется!
   И опять, теряя сознание перед лицом  быстро  летящей  в  глаза  тьмы,
Кольцов успел подумать: "Где я?"
   Потом еще несколько дней Кольцов приходил в  себя,  начал  потихоньку
вставать. А уже через месяц  его  отправили  из  госпитальной  палаты  в
тюрьму. Камеру для особо важного преступника выделили в  одном  из  под-
вальных застенков контрразведки...
   В кабинет Ковалевского Таню провели через его апартаменты  -  она  по
телефону просила Владимира Зеноновича принять ее, но так, чтобы не видел
отец.
   Ковалевский пошел навстречу Тане, поздоровался, усадил в кресло,  од-
нако во взгляде его, в жестах, в голосе не было обычной для их отношений
устоявшейся, привычной Тане теплоты.
   И она поняла, что Владимир Зенонович догадывается о цели ее прихода и
то, о чем она будет говорить, неприятно  ему.  И  тут  же  прогнала  эту
мысль. Отступать было нельзя. Она все равно скажет.
   - Ну-с, Таня, я слушаю. Какие секреты завелись у тебя от  отца?  -  В
голосе сухость, даже враждебность.
   Ковалевский и в самом деле догадывался, что Таня хочет говорить с ним
о Кольцове. Он не хотел этого, решительно не хотел и  поначалу,  сослав-
шись на крайнюю занятость, отказал во встрече, но Таня настаивала, и  он
согласился - ведь все же это была Таня, к которой он  привык  относиться
очень добро, с родственным теплом, Наверное, она страдает, и кто,  кроме
него, может сказать ей сейчас ободряющие слова?! Щукин? О, только не он!
Ковалевский приготовился быть участливым и мягким с Таней. Но когда  она
вошла и Ковалевский увидел ее горящие глаза на бледном, осунувшемся  ли-
це, он понял, что пришла она не за утешением. Что  же  еще  нужно  Тане?
Что? Он ждал.
   Таня была полна решимости.
   - Владимир Зенонович, я должна увидеть Кольцова.
   - Это невозможно, Таня. Невозможно и незачем! - тотчас отрезал  Кова-
левский.
   - Мне очень дорог этот человек. - Голос Тани дрогнул, но она, овладев
собой, договорила: - Я люблю его, Владимир Зенонович...
   - Замолчи сейчас же! - властно прервал ее Ковалевский. - Опомнись!
   - Нет! - Глаза Тани непокорно вспыхнули под сдвинутыми бровями.  -  Я
знаю, вы скажете... Вы скажете, я должна подавить  в  себе  все  теперь,
когда знаю, что Павел... что он... Но есть две правды, Владимир  Зеноно-
вич. - Голос ее зазвенел. - Две, две правды! Одной служите вы с папой. А
у Кольцова своя правда, он предан ей, и это надо уважать,  каждый  может
идти своей дорогой... - Таня спешила высказать все, что передумала,  что
выстрадала в последнее время, но не успела, ее  прервал,  хлестнув  зло,
совсем незнакомый голос: разве мог он принадлежа