здоровье казалось каким-то незаконным преимуществом; сам себя начинал 
чувствовать чем-то вроде спекулянта или дезертира.

Главный врач посмотрел на меня удивленно.

– Вы, кажется, еще радуетесь? – сказал он, морща лоб.

Потом он меня тщательно выслушал. Я разглядывал какие-то блестящие штуки на 
стенах и дышал глубоко и медленно, быстро и коротко, вдыхал и выдыхал, – все, 
как он велел. При этом я опять чувствовал покалыванье и был доволен. Хоть в 
чем-нибудь я теперь мог состязаться с Пат.

– Вы простужены, – сказал главный врач. – Ложитесь на денек, на два в постель 
или по крайней мере не выходите из комнаты. К мадемуазель Хольман вы не должны 
подходить. Это не ради вас, а ради нее.

– А через дверь можно мне с ней разговаривать? – спросил я. – Или с балкона?

– С балкона можно, но не дольше нескольких минут. Да пожалуй можно и через 
дверь, если вы будете тщательно полоскать горло. Кроме простуды, у вас еще 
катар курильщика.

– А как легкие? – У меня была робкая надежда, что в них окажется хоть 
что-нибудь не в порядке. Тогда бы я себя лучше чувствовал рядом с Пат.

– Из каждого вашего легкого можно сделать три, – заявил главный врач. – Вы 
самый здоровый человек, которого я видел в последнее время. У вас только 
довольно уплотненная печень. Вероятно, много пьете.

Он прописал мне что-то, и я ушел к себе.

– Робби, – спросила Пат из своей комнаты. – Что он сказал?

– Некоторое время мне нельзя к тебе заходить, – ответил я через дверь. – 
Строжайший запрет. Опасность заражения.

– Вот видишь, – сказала она испуганно. – Я ведь все время говорила, чтоб ты не 
делал этого.

– Опасно для тебя, Пат, не для меня.

– Не болтай чепухи, – сказала она. – Скажи, что с тобой?

– Это именно так. Сестра! – Я подозвал сестру, которая принесла мне лекарство.
 – Скажите мадемуазель Хольман, у кого из нас болезнь более заразная.

– У господина Локампа, – сказала сестра. – Ему нельзя заходить к вам, чтобы он 
вас не заразил.

Пат недоверчиво глядела то на сестру, то на меня. Я показал ей через дверь 
лекарство. Она сообразила, что это правда, и рассмеялась. Она смеялась до слез 
и закашлялась так мучительно, что сестра бросилась к ней, чтобы поддержать.

– Господи, – шептала она, – милый, ведь это смешно. Ты выглядишь таким гордым.

Весь вечер она была весела. Разумеется, я не покидал ее. Напялив теплое пальто 
и укутав шею шарфом, я сидел до полуночи на балконе, – в одной руке сигара, в 
другой – бокал, в ногах – бутылка коньяка. Я рассказывал ей истории из моей 
жизни, и меня то и дело прерывал и вдохновлял ее тихий щебечущий смех; я 
сочинял сколько мог, лишь бы вызвать хоть мимолетную улыбку на ее лице. 
Радовался своему лающему кашлю, выпил всю бутылку и наутро был здоров.

* * *


Опять дул фен. От ветра дребезжали окна, тучи нависали все ниже, снег начинал 
сдвигаться, по ночам в горах шумели обвалы; больные лежали возбужденные, 
нервничали, не спали и прислушивались. На укрытых от ветра откосах уже начали 
расцветать крокусы, и на дороге среди санок появились первые повозки на высоких 
колесах.

Пат все больше слабела. Она не могла уже вставать. По ночам у нее бывали частые 
приступы удушья. Тогда она серела от смертельного страха. Я сжимал ее влажные 
бессильные руки.

– Только бы пережить этот час, – хрипела она. – Только этот час, Робби. Именно 
в это время они умирают…

Она боялась последнего часа перед рассветом. Она была уверена, что тайный поток 
жизни становится слабее и почти угасает именно в этот последний час ночи. И