только этого часа она боялась и не хотела оставаться одна. В другое время она 
была такой храброй, что я не раз стискивал зубы, глядя на нее.

Свою кровать я перенес в ее комнату и подсаживался к Пат каждый раз, когда она 
просыпалась и в ее глазах возникала отчаянная мольба. Часто думал я об ампулах 
морфия в моем чемодане; я пустил бы их в ход без колебаний, если бы не видел, с 
какой благодарной радостью встречает Пат каждый новый день.

Сидя у ее постели, я рассказывал ей обо всем, что приходило в голову. Ей нельзя 
было много разговаривать, и она охотно слушала, когда я рассказывал о разных 
случаях из моей жизни. Больше всего ей нравились истории из моей школьной жизни,
 и не раз бывало, что, едва оправившись от приступа, бледная, разбитая, 
откинувшись на подушки, она уже требовала, чтобы я изобразил ей кого-нибудь из 
моих учителей. Размахивая руками, сопя и поглаживая воображаемую рыжую бороду, 
я расхаживал по комнате и скрипучим голосом изрекал всякую педагогическую 
премудрость. Каждый день я придумывал что-нибудь новое. И мало-помалу Пат 
начала отлично разбираться во всем и знала уже всех драчунов и озорников нашего 
класса, которые каждый день изобретали что-нибудь новое, чем бы досадить 
учителям. Однажды дежурная ночная сестра зашла к нам, привлеченная рокочущим 
басом директора школы, и потребовалось довольно значительное время, прежде чем 
я смог, к величайшему удовольствию Пат, доказать сестре, что я не сошел с ума, 
хотя и прыгал среди ночи по комнате: накинув на себя пелерину Пат и напялив 
мягкую шляпу, я жесточайшим образом отчитывал некоего Карла Оссеге за то, что 
он коварно подпилил учительскую кафедру.

А потом постепенно в окна начинал просачиваться рассвет. Вершины горного хребта 
становились острыми черными силуэтами. И небо за ними – холодное и бледное – 
отступало все дальше. Лампочка на ночном столике тускнела до бледной желтизны, 
и Пат прижимала влажное лицо к моим ладоням:

– Вот и прошло, Робби. Вот у меня есть еще один день.

* * *


Антонио принес мне свой радиоприемник. Я включил его в сеть освещения и 
заземлил на батарею отопления. Вечером я стал настраивать его для Пат. Он 
хрипел, квакал, но внезапно из шума выделилась нежная чистая мелодия.

– Что это, милый? – спросила Пат.

Антонио дал мне еще и радиожурнал. Я полистал его.

– Кажется, Рим.

И вот уже зазвучал глубокий металлический женский голос:

– «Радио Рома – Наполи – Фиренце…»

Я повернул ручку: соло на рояле.

– Ну, тут мне и смотреть незачем, – сказал я. – Это Вальдштейповская соната 
Бетховена. Когда-то и я умел ее играть. В те времена, когда еще верил, что 
смогу стать педагогом, профессором или композитором. Теперь уж не смог бы. 
Лучше поищем что-нибудь другое. Это не очень приятные воспоминания. Теплый альт 
пел тихо и вкрадчиво: «Parlez moi d'amour».[4 - «Говорите мне о любви» (франц.
)]

– Это Париж, Пат.

Кто-то докладывал о способах борьбы против виноградной тли. Я продолжал вертеть 
ручку регулятора. Передавали рекламные сообщения. Потом был квартет.

– Что это? – спросила Пат.

– «Прага. Струнный квартет Бетховена. Опус пятьдесят девять, два», – прочел я 
вслух.

Я подождал, пока закончилась музыкальная фраза, снова повернул регулятор, и 
вдруг зазвучала скрипка, чудесная скрипка.

– Это, должно быть, Будапешт, Пат. Цыганская музыка.

Я точнее настроил приемник. И теперь мелодия лилась полнозвучная и нежная над 
стремящимся ей вслед оркестром цимбал, скрипок и пастушьих рожков.

– Ведь чудесно. Пат, не правда ли?

Она молчала. Я повернулся к ней. Она плакала, ее глаза были широко открыты. Я 
сразу же выключил приемник.