– Пятьдесят сигарет, – прошептал он. – Ежедневно. Вчера я видел его 
рентгеновский снимок. Каверна на каверне. Можно сказать, что уже готов. – Он 
опять засмеялся. – Сперва у нас с ним все было одинаково. Можно было перепутать 
наши рентгеновские снимки. Но видали бы вы, какая разница теперь. Я уже 
прибавил в весе два фунта. Нет, милейший. Мне нужно только ждать и беречься. Я 
уже радуюсь предстоящему снимку. Сестра каждый раз показывает мне. Теперь 
только ждать. Когда его не будет, наступит моя очередь.

– Что ж, это тоже средство, – сказал я.

– Тоже средство? – переспросил он. – Это единственное средство, сосунок вы 
этакий! Если бы я попытался стать ему на пути, я потерял бы все шансы на 
будущее. Нет, мой милый новичок, мне нужно дружелюбно и спокойно ждать.

Воздух становился густым и тяжелым. Пат закашлялась. Я заметил, как при этом 
она испуганно на меня посмотрела, и сделал вид, будто ничего не слышал. Старуха,
 увешанная жемчугами, сидела тихо, погруженная в себя. Время от времени она 
взрывалась резким хохотом. Потом опять становилась спокойной и неподвижной. 
Дама с лицом скелета переругивалась со своим альфонсом. Русский курил одну 
сигарету за другой. Скрипач давал ему прикуривать. Какая-то девушка внезапно 
судорожно захлебнулась, поднесла ко рту носовой платок, потом заглянула в него 
и побледнела.

Я оглядел зал. Здесь были столики спортсменов, там столики здоровых местных 
жителей, там сидели французы, там англичане, там голландцы, в речи которых 
протяжные слоги напоминали о лугах и море; и между ними всеми втиснулась 
маленькая колония болезни и смерти, лихорадящая, прекрасная и обреченная. «Луга 
и море, – я поглядел на Пат. – луга и море – пена, песок и купанье… Ах, – думал 
я, – мои любимый чистый лоб! Мои любимые руки! Моя любимая, ты сама жизнь и я 
могу только любить тебя, но не могу спасти».

Я встал и вышел из зала. Мне было душно от бессилия. Медленно прошелся я по 
улицам. Меня пробирал холод, и ветер, вырывавшийся из-за домов, морозил кожу. Я 
стиснул кулаки и долю смотрел на равнодушные белые горы, а во мне бушевали 
отчаянье, ярость и боль.

Внизу по дороге, звеня бубенцами, проехали сани. Я пошел обратно. Пат шла мне 
навстречу:

– Где ты был?

– Немного прогулялся.

– У тебя плохое настроение?

– Вовсе нет.

– Милый, будь веселым! Сегодня будь веселым! Ради меня. Кто знает, когда я 
теперь опять смогу пойти на бал.

– Еще много, много раз.

Она прильнула головой к моему плечу:

– Если ты это говоришь, значит это, конечно, правда. Пойдем потанцуем. Ведь 
сегодня мы с тобой танцуем впервые.

Мы танцевали, и теплый мягкий свет был очень милосерден. Он скрывал тени, 
которые наступавшая ночь вырисовывала на лицах.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.

– Хорошо, Робби.

– Как ты хороша, Пат!

Ее глаза лучились.

– Как хорошо, что ты мне это говоришь.

Я почувствовал на щеке ее теплые сухие губы.

* * *


Было уже поздно, когда мы вернулись в санаторий.

– Посмотрите только, как он выглядит! – хихикал скрипач, украдкой показывая на 
русского.