– А ты это знаешь?

– Не совсем, – ответила она, улыбаясь. – Иначе это не было бы любовью.

Бутылки, которые принес русский, остались здесь. Я осушил несколько рюмок 
подряд. Все вокруг угнетало меня. Неприятно было видеть Пат среди этих больных 
людей.

– Тебе здесь не нравится? – спросила она.

– Не очень. Мне еще нужно привыкнуть.

– Бедняжка мой, милый… – Она погладила мою руку.

– Я не бедняжка, когда ты рядом.

– Разве Рита не прекрасна?

– Нет, – сказал я. – Ты прекрасней.

Молодая испанка держала на коленях гитару. Она взяла несколько аккордов. Потом 
она запела, и казалось, будто над нами парит темная птица. Она пела испанские 
песни, негромко, сипловатым, ломким голосом больной. И не знаю отчего: то ли от 
чужих меланхолических напевов, то ли от потрясающего сумеречного голоса девушки,
 то ли от теней людей, сидевших в креслах и просто на полу, то ли от большого 
склоненного смуглого лица русского, – но мне внезапно показалось, что все это 
лишь рыдающее тихое заклинание судьбы, которая стоит там, позади занавешенных 
окон, стоит и ждет; что это мольба, крик ужаса, ужаса, возникшего в одиноком 
противостоянии безмолвно разъедающим силам небытия.

* * *


На следующее утро Пат была веселой и озорной. Она все возилась со своими 
платьями.

– Слишком широким стало, слишком широким, – бормотала она, оглядывая себя в 
зеркале. Потом повернулась ко мне: – Ты взял с собой смокинг, милый?

– Нет, – сказал я. – Не знал, что он здесь может понадобиться.

– Тогда сходи к Антонио. Он тебе одолжит. У вас с ним одинаковые фигуры.

– Он может быть ему самому нужен.

– Он наденет фрак. – Она закалывала складку. – А потом пойди пройдись на лыжах. 
Мне нужно повозиться здесь. В твоем присутствии я не могу.

– Как быть с этим Антонио, – сказал я. – Ведь я же попросту граблю его. Что бы 
мы делали без него?

– Он добрый паренек, не правда ли?

– Да, – ответил я. – Это самое подходящее определение для него – он добрый 
паренек.

– Я не знаю, что бы я делала, если бы он не оказался здесь, когда я была одна.

– Об этом не будем больше думать, – сказал я. – Это уже давно прошло.

– Да, – она поцеловала меня. – Теперь пойди побегай на лыжах.

Антонио ждал меня.

– Я и сам догадался, что у вас нет с собой смокинга, – сказал он. – 
Примерьте-ка эту курточку.

Смокинг был узковат, но в общем подошел. Антонио, удовлетворенно посвистывая, 
вытащил весь костюм.

– Завтра будет очень весело, – заявил он. – К счастью, вечером в конторе 
дежурит маленькая секретарша. Старуха Рексрот не выпустила бы нас. Ведь 
официально все это запрещено. Но неофициально… мы, разумеется, уже не дети.

Мы отправились на лыжную прогулку. Я успел уже обучиться, и нам теперь не нужно 
было ходить на учебное поле. По пути мы встретили мужчину с бриллиантовыми 
кольцами на руках, в полосатых брюках и с пышным бантом на шее, как у 
художников.