весил всего 45 килограммов. А теперь он уже весил 75 и был настолько здоров, 
что мог отправиться домой. Но зато денег у него уже не было.

– Что мне теперь делать там, внизу? – спрашивал он меня и скреб свое темя, 
покрытое рыжими волосами. – Вы ведь недавно оттуда. Что там сейчас творится?

– Многое изменилось за это время, – отвечал я, глядя на его круглое, словно 
стеганое, лицо с бесцветными ресницами. Он выздоровел, хотя был уже совершенно 
безнадежен, – больше меня в нем ничто не интересовало.

– Придется искать какую-нибудь работу, – сказал он. – Как теперь обстоит дело с 
этим?

Я пожал плечами. Зачем объяснять ему, что, вероятно, не найдется никакой работы.
 Он скоро сам убедится в этом.

– Есть у вас какие-нибудь связи, друзья?

– Друзья? Ну, видите ли, – он зло рассмеялся, – когда внезапно оказываешься без 
денег, друзья скачут прочь, как блохи от мертвой собаки.

– Тогда вам будет трудно.

Он наморщил лоб:

– Не представляю себе совершенно, что будет. У меня осталось только несколько 
сот марок. И я ничему не учился, только уменью тратить деньги. Видимо, мой 
профессор все-таки окажется прав, хотя и в несколько ином смысле: года через 
два я окачурюсь. Во всяком случае, от пули.

И тогда меня вдруг охватило бессмысленное бешенство против этого болтливого 
идиота. Неужели он не понимал, что такое жизнь. Я смотрел на Пат – она шла 
впереди рядом с Антонио, – я видел ее шею, ставшую такой тонкой от цепкой 
хватки болезни, я знал, как она любит жизнь, и в это мгновенье я не задумываясь 
мог бы убить Рота, если бы знал, что это принесет здоровье Пат; Поезд отошел. 
Рот махал нам шляпой. Провожающие кричали ему что-то вслед и смеялись. Какая-то 
девушка пробежала, спотыкаясь, вдогонку за поездом и кричала высоким, 
срывающимся голосом:

– До свидания, до свидания! – Потом она вернулась и разрыдалась.

У всех вокруг были смущенные лица.

– Алло! – крикнул Антонио. – Кто плачет на вокзале, должен платить штраф. Это 
старый закон санатория. Штраф в пользу кассы на расходы по следующему празднику.


Он широким жестом протянул к ней руку. Все опять засмеялись. Девушка тоже 
улыбнулась сквозь слезы и достала из кармана пальто потертое портмоне.

Мне стало очень тоскливо. На этих лицах вокруг я видел не смех, а судорожное, 
мучительное веселье; они гримасничали.

– Пойдем, – сказал я Пат и крепко взял ее под руку.

Мы молча прошли по деревенской улице. В ближайшей кондитерской я купил коробку 
конфет.

– Это жареный миндаль, – сказал я, протягивая ей сверток. – Ты ведь любишь его, 
не правда ли?

– Робби, – сказала Пат, и у нее задрожали губы.

– Минутку, – ответил я и быстро вошел в цветочный магазин, находившийся рядом. 
Уже несколько успокоившись, я вышел оттуда с букетом роз.

– Робби, – сказала Пат.

Моя ухмылка была довольно жалкой:

– На старости лет я еще стану галантным кавалером.

Не знаю, что с нами внезапно приключилось. Вероятно, причиной всему был этот 
проклятый только что отошедший поезд. Словно нависла свинцовая тень, словно 
серый ветер пронесся, срывая все, что с таким трудом хотелось удержать… Разве 
не оказались мы внезапно лишь заблудившимися детьми, которые не знали, куда 
идти, и очень старались держаться храбро?

– Пойдем поскорей выпьем что-нибудь, – сказал я.