от лечения, как раньше удирали от уроков физкультуры; случайно встретив врача, 
они, испуганно хихикая, прячутся в магазинах и кондитерских. Тайком курят, 
тайком выпивают, играют в запретные игры, сплетничают, придумывают глупые и 
озорные проделки – всем этим стараются спастись от пустоты. И от правды. Этакое 
ребяческое, легкомысленное, но, пожалуй, также героическое пренебрежение к 
смерти. Да что им в конце концов остается делать?

«Да, – подумал я. – Ведь и нам всем в конце концов ничего другого не остается 
делать».

– Ну что ж, попытаемся? – спросил Антонио и воткнул палки в снег.

– Ладно.

Он показал мне, как закреплять лыжи и как сохранять равновесие. Это было 
нетрудно. Я довольно часто падал, но потом стал постепенно привыкать, и дело 
понемногу пошло на лад. Через час мы закончили.

– Хватит, – сказал Антонио. – Сегодня вечером вы еще почувствуете все свои 
мышцы.

Я снял лыжи и ощутил, с какой силой во мне бьется кровь.

– Хорошо, что мы погуляли, Антонио, – сказал я.

Он кивнул:

– Мы это можем делать каждое утро. Так только и удается отвлечься, подумать о 
чем-нибудь другом. – Не зайти ли нам куда-нибудь выпить? – спросил я.

– Можно. По рюмке «Дюбоне» у Форстера.

* * *


Мы выпили по рюмке «Дюбоне» и поднялись наверх к санаторию. В конторе 
секретарша сказала мне, что приходил почтальон и передал, чтобы я зашел на 
почту. Там для меня получены деньги. Я посмотрел на часы. Еще оставалось время, 
и я вернулся в деревню. На почте мне выдали две тысячи марок. С ними вручили и 
письмо Кестера. Он писал, чтобы я не беспокоился, что есть еще деньги. Я должен 
только сообщить, если понадобятся.

Я поглядел на деньги. Откуда он достал их? И так быстро… Я знал все наши 
источники. И внезапно я сообразил. Я вспомнил любителя гонок конфекционера 
Больвиса, как он жадно охлопывал нашего «Карла» в тот вечер у бара, когда он 
проиграл пари, как он приговаривал: «Эту машину я куплю в любое мгновенье»… 
Проклятье! Кестер продал «Карла». Вот откуда столько денег сразу. «Карла», о 
котором он говорил, что охотнее потеряет руку, чем эту машину. «Карла» у него 
больше не было. «Карл» был в толстых лапах фабриканта костюмов, и Отто, который 
за километры на слух узнавал гул его мотора, теперь услышит его в уличном шуме, 
словно вой брошенного пса.

Я спрятал письмо Кестера и маленький пакет с ампулами морфия. Беспомощно стоял 
я у оконца почты. Охотнее всего я тотчас же отправил бы деньги обратно. Но 
этого нельзя было делать. Они были необходимы нам. Я разгладил банкноты, сунул 
их в карман и вышел. Проклятье! Теперь я буду издалека обходить каждый 
автомобиль. Раньше автомобили были для нас приятелями, но «Карл» был больше чем 
приятель. Он был боевым другом! «Карл» – призрак шоссе. Мы были неразлучны: 
«Карл» и Кестер, «Карл» и Ленц, «Карл» и Пат. В бессильной ярости я топтался, 
стряхивая снег с ботинок. Ленц был убит. «Карл» продан, а Пат? Невидящими 
глазами я смотрел в небо, в это серое бесконечное небо сумасшедшего бога, 
который придумал жизнь и смерть, чтобы развлекаться.

* * *


К вечеру ветер переменился, прояснилось и похолодало. И Пат почувствовала себя 
лучше. На следующее утро ей уже позволили вставать, и несколько дней спустя, 
когда уезжал Рот, тот человек, что излечился, она даже пошла провожать его на 
вокзал.

Рота провожала целая толпа. Так уж здесь было заведено, когда кто-нибудь уезжал.
 Но сам Рот не слишком радовался. Его постигла своеобразная неудача. Два года 
тому назад некое медицинское светило, отвечая на вопрос Рота, сколько ему 
осталось еще жить, заявило, что не более двух лет, если он будет очень следить 
за собой. Для верности он спросил еще одного врача, прося сказать ему всю 
правду по совести. Тот назначил ему еще меньший срок. Тогда Рот распределил все 
свое состояние на два года и пустился жить вовсю, не заботясь о своей хвори. С 
тяжелейшим кровохарканьем доставили его наконец в санаторий. Но здесь, вместо 
того чтобы умереть, он стал Неудержимо поправляться. Когда он прибыл сюда, он