– Проедем еще немного, – сказала она. – Еще совсем немного вниз. – Поехали, – 
сказал я, переглянувшись с Кестером.

Она села со мной на заднее сиденье, я обнял ее и укрыл ее и себя одним пледом. 
Машина начала медленно съезжать в долину, в тени.

– Робби, милый, – шептала Пат у меня на плече. – Вот теперь все так, словно мы 
едем домой, обратно в нашу жизнь.

– Да, – сказал я. И подтянул плед, укрывая ее с головой.

Смеркалось. Чем ниже мы спускались, тем сильнее сгущались сумерки. Пат лежала, 
укрытая пледом. Она положила руку мне на грудь, под рубашку, я почувствовал 
тепло ее ладони, потом ее дыхание, ее губы и потом – ее слезы.

Осторожно, так, чтобы она не заметила поворота, Кестер развернулся в следующей 
деревне на рыночной площади, описал большую дугу и медленно повел машину 
обратно.

Когда мы добрались до вершины, солнце уже совсем скрылось, а на востоке между 
подымавшихся облаков стояла бледная и чистая луна. Мы ехали обратно. Цепи 
перекатывались по земле с монотонным шумом. Вокруг было очень тихо. Я сидел 
неподвижно, не шевелился и чувствовал слезы Пат на моем сердце, словно там 
кровоточила рана.

* * *


Час спустя я сидел в ресторане. Пат была у себя в комнате, а Кестер пошел на 
метеостанцию узнать, будет ли еще снегопад. Уже стемнело, луну заволокло, и 
вечер за окнами был серый и мягкий, как бархат. Немного погодя пришел Антонио и 
подсел ко мне. За одним из дальних столиков сидел тяжелый пушечный снаряд в 
пиджаке из английского твида и слишком коротких брюках гольф. У него было лицо 
грудного младенца с надутыми губами и холодными глазами, круглая красная голова,
 совершенно лысая, сверкавшая, как биллиардный шар. Рядом с ним сидела очень 
худая женщина с глубокими тенями под глазами, с умоляющим, скорбным взглядом. 
Пушечный снаряд был очень оживлен. Его голова все время двигалась, и он все 
время плавно и округло разводил свои розовые плоские лапы:

– Чудесно здесь наверху. Просто великолепно. Этот вид, этот воздух, это питание.
 Тебе здесь действительно хорошо.

– Бернгард, – тихо сказала женщина.

– Право, я бы тоже хотел пожить, чтобы со мной так возились, так ухаживали… – 
Жирный смешок. – Ну, да ты стоишь этого.

– Ах, Бернгард, – сказала женщина робко.

– А что, а что? – радостно зашумел пушечный снаряд. – Ведь лучшего даже не 
может быть. Ты же здесь как в раю. А можешь себе представить, что делается там, 
внизу. Мне завтра опять в эту чертову суматоху. Радуйся, что ты ничего этого не 
ощущаешь. А я рад убедиться, что тебе здесь так хорошо.

– Бернгард, мне вовсе не хорошо, – сказала женщина.

– Но, детка, – громыхал Бернгард, – нечего хныкать. Что ж тогда говорить нашему 
брату? Все время в делах, всюду банкротства, налоги. Хотя и работаешь с охотой.

Женщина молчала.

– Бодрый парень, – сказал я.

– Еще бы! – ответил Антонио. – Он здесь с позавчерашнего дня и каждое 
возражение жены опровергает своим «тебе здесь чудесно живется». Он не хочет 
ничего видеть; понимаете, ничего. Ни ее страха, ни ее болезни, ни ее 
одиночества. Вероятно, там, у себя в Берлине, он уже давно живет с другой 
женщиной – таким же пушечным снарядом, как и он сам, каждое полугодие приезжает 
сюда с обязательным визитом, потирает руки, развязно подшучивает, озабочен 
только своими удобствами. Лишь бы ничего не услышать. Здесь это часто бывает.

– А жена уже давно здесь?

– Примерно два года.

Группа молодежи, хихикая, прошла через зал. Антонио засмеялся:

– Они возвращаются с почты. Отправили телеграмму Роту.

– Кто это – Рот?