Пес замер, но глядел не слишком дружелюбно. Он не узнал меня. И очень смутился, 
когда Пат указала ему на меня.

– Ладно, – сказал я. – Слава богу, что у людей память лучше. Где же это он был 
вчера?

Пат засмеялась:

– Он все время пролежал под кроватью. Он очень ревнует, когда ко мне кто-нибудь 
приходит. И всегда от раздражения куда-нибудь прячется.

– Ты отлично выглядишь, – сказал я.

Она посмотрела на меня счастливым взглядом. Потом подошла к «Карлу»:

– Мне бы хотелось опять разок посидеть здесь и немножко прокатиться.

– Конечно, – сказал я. – Как ты думаешь, Отто?

– Само собой разумеется. Ведь на вас теплое пальто. Да и у нас здесь достаточно 
шарфов и одеял.

Пат села впереди, рядим с Кестером. «Карл» взревел. Выхлопные газы сине-белыми 
облачками заклубились в холодном воздухе. Мотор еще не прогрелся. Цепи, грохоча,
 начали медленно перемалывать снег. «Карл» пополз, фыркая, громыхая и ворча, 
вниз в деревню, вдоль главной улицы, словно поджарый волк, растерявшийся от 
конского топота и звона бубенцов.

Мы выбрались из деревни. Уже вечерело, и снежные поля мерцали в красноватых 
отсветах заходящего солнца. Несколько сараев на откосе были почти до самых крыш 
в снегу. Словно маленькие запятые, вниз, в долину, уносились последние лыжники. 
Они проскальзывали по красному диску солнца, которое вновь показалось из-за 
откоса – огромный круг тускнеющего жара.

– Вы вчера здесь проезжали? – спросила Пат.

– Да.

Машина забралась на гребень первого подъема. Кестер остановился. Отсюда 
открывался изумительный величественный вид. Когда накануне мы с грохотом 
пробирались сквозь стеклянный синий вечер, мы ничего этого не заметили. Тогда 
мы следили только за дорогой.

Там за откосами открывалась неровная долина. Дальние вершины остро и четко 
выступали на бледно-зеленом небе. Они отсвечивали золотом. Золотые пятна словно 
пыльцой покрывали снежные склоны у самых вершин. Пурпурно-белые откосы с каждым 
мгновением становились все ярче, все торжественнее, все больше сгущались синие 
тени. Солнце стояло между двумя мерцающими вершинами, и вся широкая долина, с 
ее холмами и откосами, словно выстроилась для могучего безмолвного парада, 
который принимал уходящий властелин. Фиолетовая лента дороги извивалась вокруг 
холмов, то исчезая, то возникая вновь, темнея на поворотах, минуя деревни, и 
затем, выпрямившись, устремлялась к перевалу на горизонте.

– Так далеко за деревней я еще ни разу не была, – сказала Пат. – Ведь эта 
дорога ведет к нам домой?

– Да.

Она молча глядела вниз. Потом вышла из машины и, прикрывая глаза ладонью, как 
щитком, смотрела на север, словно различала там башни города.

– Это далеко отсюда? – спросила она.

– Да так с тысячу километров. В мае мы туда отправимся. Отто приедет за нами.

– В мае, – повторила она. – Боже мой, в мае!

Солнце медленно опускалось. Долина оживилась; тени, которые до сих пор 
неподвижно прижимались к складкам местности, начали безмолвно выскальзывать 
оттуда и забираться все выше, словно огромные синие пауки. Становилось 
прохладно.

– Нужно возвращаться, Пат, – сказал я.

Она поглядела на меня, и внезапно в лице ее проступила боль. Я сразу понял, что 
она знает все. Она знает, что никогда больше не перейдет через этот беспощадный 
горный хребет, темнеющий там, на горизонте; она знала это и хотела скрыть от 
нас, так же, как мы скрывали от нее, но на один миг она потеряла власть над 
собой, и вся боль и скорбь мира заметались в ее глазах.