смахнул слезы.

Вскоре послышались быстрые тихие шаги. Альфонс вошел с черного хода. Его лицо 
блестело от пота.

– Это я, Альфонс!

– Иди сюда, скорее! – сказал он.

Я последовал за ним в комнату справа за стойкой. Альфонс подошел к шкафу и 
достал из него два старых санитарных пакета времен войны.

– Можешь сделать перевязку? – спросил он, осторожно стягивая штаны.

У него была рваная рана на бедре.

– Похоже на касательное ранение, – сказал я.

– Так и есть, – буркнул Альфонс. – Давай перевязывай!

– Альфонс, – сказал я, выпрямляясь. – Где Отто?

– Откуда мне знать, где Отто, – пробормотал он, выжимая из раны кровь. – Вы не 
были вместе?

– Нет.

– Ты его не видел?

– И не думал. Разверни второй пакет и наложи его сверху. Это только царапина.

Занятый своей раной, он продолжал бормотать.

– Альфонс, – сказал я, – мы видели его… того, который убил Готтфрида… ты ведь 
знаешь… мы видели его сегодня вечером. Отто выслеживает его.

– Что? Отто? – Альфонс насторожился. – Где же он? Теперь это уже ни к чему! 
Пусть убирается оттуда!

– Он не уйдет.

Альфонс отбросил ножницы:

– Поезжай туда! Ты знаешь, где он? Пускай убирается. Скажи ему, что за 
Готтфрида я расквитался. Я знал об этом раньше вас! Сам видишь, что я ранен! Он 
стрелял, но я сбил его руку. А потом стрелял я. Где Отто?

– Где-то в районе Менкештрассе.

– Слава богу. Там он уже давно не живет. Но все равно, убери оттуда Отто.

Я подошел к телефону и вызвал стоянку такси, где обычно находился Густав. Он 
оказался на месте.

– Густав, – сказал я, – можешь подъехать на угол Визенштрассе и площади Бельвю? 
Только поскорее! Я жду.

– Буду через десять минут.

Я повесил трубку и вернулся к Альфонсу. Он надевал другие брюки.

– А я и не знал, что вы разъезжаете по городу, – сказал он. Его лицо все еще 
было в испарине. – Лучше бы сидели где-нибудь. Для алиби. А вдруг вас спросят. 
Никогда нельзя знать…

– Подумай лучше о себе, – сказал я.

– А мне-то что! – Он говорил быстрее, чем обычно. – Я был с ним наедине. 
Поджидал в комнате. Этакая жилая беседка. Кругом ни души. К тому же, 
вынужденная оборона. Он выстрелил, как только переступил через порог. Мне и не 
надо алиби. А захочу – буду иметь Целых десять.

Он смотрел на меня, сидя на стуле и обратив ко мне широкое мокрое лицо. Его 
волосы слиплись, крупный рот искривился, а взгляд стал почти невыносимым – 
столько обнаженной и безнадежной муки, боли и любви было в его глазах.

– Теперь Готтфрид успокоится, – сказал он тихо и хрипло. – До сих пор мне все 
казалось, что ему неспокойно.

Я стоял перед ним и молчал.