него печальный вид.

– Его легко осчастливить, – сказал я. – Ему бы только немного работы.

– В наши дни это хитрый фокус, – ответил Григоляйт.

– Он готов на любую работу.

– Теперь все готовы на любую работу. – Стефан немного отрезвел.

– Парню надо семьдесят пять марок в месяц.

– Ерунда. На это ему не прожить.

– Проживет, – сказал Ленц.

– Готтфрид, – заявил Григоляйт, – я старый пьяница. Пусть. Но работа – дело 
серьезное. Ее нельзя сегодня дать, а завтра отнять. Это еще хуже, чем женить 
человека, а назавтра отнять у него жену. Но если этот парень честен и может 
прожить на семьдесят пять марок, значит ему повезло. Пусть придет во вторник в 
восемь утра. Мне нужен помощник для всякой беготни по делам союза и тому 
подобное. Сверх жалованья будет время от времени получать пакет с мясом. 
Подкормиться ему не мешает – очень уж тощий.

– Это верное слово? – спросил Ленц.

– Слово Стефана Григоляйта.

– Джорджи, – позвал я. – Поди-ка сюда.

Когда ему сказали, в чем дело, он задрожал. Я вернулся к Кестеру.

– Послушай, Отто, – сказал я, – ты бы хотел начать жизнь сначала, если бы мог?

– И прожить ее так, как прожил?

– Да.

– Нет, – сказал Кестер.

– Я тоже нет, – сказал я.




XXIV


Это было три недели спустя, в холодный январский вечер. Я сидел в 
«Интернационале» и играл с хозяином в «двадцать одно». В кафе никого не было, 
даже проституток. Город был взволнован. На улице то и дело проходили 
демонстранты: одни маршировали под громовые военные марши, другие шли с пением 
«Интернационала». А затем снова тянулись длинные молчаливые колонны. Люди несли 
транспаранты с требованиями работы и хлеба. Бесчисленные шаги на мостовой 
отбивали такт, как огромные неумолимые часы. Перед вечером произошло первое 
столкновение между бастующими и полицией. Двенадцать раненых. Вся полиция давно 
уже была в боевой готовности. На улицах завывали сирены полицейских машин.

– Нет покоя, – сказал хозяин, показывая мне шестнадцать очков. – Война 
кончилась давно, а покоя все нет, а ведь только покой нам и нужен. Сумасшедший 
мир!

На моих картах было семнадцать очков. Я взял банк.

– Мир не сумасшедший, – сказал я. – Только люди.

Алоис стоял за хозяйским стулом, заглядывая в карты. Он запротестовал:

– Люди не сумасшедшие. Просто жадные. Один завидует другому. Всякого добра на 
свете хоть завались, а у большинства людей ни черта нет. Тут все дело только в 
распределении. – Правильно, – сказал я пасуя. – Вот уже несколько тысяч лет, 
как все дело именно в этом.

Хозяин открыл карты. У него было пятнадцать очков, и он неуверенно посмотрел на 
меня. Прикупив туза, он себя погубил. Я показал свои карты. У меня было только 
двенадцать очков. Имея пятнадцать, он бы выиграл.

– К черту, больше не играю! – выругался он. – Какой подлый блеф! А я-то думал, 
что у вас не меньше восемнадцати.