Она из юности слышна,



		Из юности моей.[2 - (Перевод Б. Слуцкого) ]








Хозяйка выключила электричество. Теперь горели только свечи на елке, разливая 
мягкий свет. Тихо булькал пивной кран, напоминая плеск далекого лесного ручья, 
и плоскостопый Алоис сновал по залу неуклюжим черным привидением, словно 
колченогий Пан. Я заиграл второй куплет. С блестящими глазами, с добрыми лицами 
мещаночек, сгрудились девушки вокруг пианино. И – о чудо! – кто-то заплакал 
навзрыд. Это был Кики, вспомнивший свой родной Люкенвальд.

Тихо отворилась дверь. С мелодичным напевом гуськом в зал вошел хор во главе с 
Григоляйтом, курившим черную бразильскую сигару. Певцы выстроились позади девиц.

		О, как был полон этот мир.



		Когда я уезжал!



		Теперь вернулся я назад —



		Каким пустым он стал.[3 - (Перевод Б. Слуцкого) ]








Тихо отзвучал смешанный хор.

– Красиво, – сказала Лина.

Роза зажгла бенгальские огни. Они шипели и разбрызгивали искры. – Вот, а теперь 
что-нибудь веселое! – крикнула она. – Надо развеселить Кики.

– Меня тоже, – заявил Стефан Григоляйт.

В одиннадцать часов пришли Кестер и Ленц. Мы сели с бледным Джорджи за столик у 
стойки. Джорджи дали закусить, он едва держался на ногах. Ленц вскоре исчез в 
шумной компании скотопромышленников. Через четверть часа мы увидели его у 
стойки рядом с Григоляйтом. Они обнимались и пили на брудершафт.

– Стефан! – воскликнул Григоляйт.

– Готтфрид! – ответил Ленц, и оба опрокинули по рюмке коньяку.

– Готтфрид, завтра я пришлю тебе пакет с кровяной и ливерной колбасой. 
Договорились?

– Договорились! Все в порядке! – Ленц хлопнул его по плечу. – Мой старый добрый 
Стефан!

Стефан сиял.

– Ты так хорошо смеешься, – восхищенно сказал он, – люблю, когда хорошо смеются.
 А я слишком легко поддаюсь грусти, это мой недостаток.

– И мой тоже, – ответил Ленц, – потому я и смеюсь. Иди сюда, Робби, выпьем за 
то, чтобы в мире никогда не умолкал смех!

Я подошел к ним.

– А что с этим пареньком? – спросил Стефан, показывая на Джорджи. – Очень уж у