Алоис что-то пробормотал. Я спрятал деньги в карман. Хозяин зевнул и посмотрел 
на часы:

– Скоро одиннадцать. Думаю, пора закрывать. Все равно никто уже не придет.

– А вот кто-то идет, – сказал Алоис.

Дверь отворилась. Это был Кестер.

– Что-нибудь новое, Отто?

Он кивнул:

– Побоище в залах «Боруссии». Два тяжелораненых, несколько десятков 
легкораненых и около сотни арестованных. Две перестрелки в северной части 
города. Одного полицейского прикончили. Не знаю, сколько раненых. А когда 
кончатся большие митинги, тогда только все и начнется. Тебе здесь больше нечего 
делать?

– Да, – сказал я. – Как раз собирались закрывать.

– Тогда пойдем со мной.

Я вопросительно посмотрел на хозяина. Он кивнул.

– Ну, прощайте, – сказал я.

– Прощайте, – лениво ответил хозяин. – Будьте осторожны.

Мы вышли. На улице пахло снегом. Мостовая была усеяна белыми листовками; 
казалось, это большие мертвые бабочки.

– Готтфрида нет, – сказал Кестер. – Торчит на одном из этих собраний. Я слышал, 
что их будут разгонять, и думаю, всякое может случиться. Хорошо бы успеть 
разыскать его. А то еще ввяжется в драку.

– А ты знаешь, где он? – спросил я.

– Точно не знаю. Но скорее всего он на одном из трех главных собраний. Надо 
заглянуть на все три. Готтфрида с его соломенной шевелюрой узнать нетрудно.

– Ладно.

Кестер запустил мотор, и мы помчались к месту, где шло одно из собраний.

* * *


На улице стоял грузовик с полицейскими. Ремешки форменных фуражек были опущены. 
Стволы карабинов смутно поблескивали в свете фонарей. Из окон свешивались 
пестрые флаги. У входа толпились люди в униформах. Почти все были очень молоды.

Мы взяли входные билеты. Отказавшись от брошюр, не опустив ни одного пфеннига в 
копилки и не регистрируя свою партийную принадлежность, мы вошли в зал. Он был 
переполнен и хорошо освещен, чтобы можно было сразу увидеть всякого, кто подаст 
голос с места. Мы остались у входа, и Кестер, у которого были очень зоркие 
глаза, стал внимательно рассматривать ряды.

На сцене стоял сильный коренастый человек и говорил. У него был громкий грудной 
голос, хорошо слышный в самых дальних уголках зала. Этот голос убеждал, хотя 
никто особенно и не вслушивался в то, что он говорил. А говорил он вещи, понять 
которые было нетрудно. Оратор непринужденно расхаживал по сцене, чуть 
размахивая руками. Время от времени он отпивал глоток воды и шутил. Но затем он 
внезапно замирал, повернувшись лицом к публике, и измененным, резким голосом 
произносил одну за другой хлесткие фразы. Это были известные всем истины о 
нужде, о голоде, о безработице. Голос нарастал все сильнее, увлекая слушателей; 
он звучал фортиссимо, и оратор остервенело швырял в аудиторию слова: «Так 
дальше продолжаться не может! Это должно измениться!» Публика выражала шумное 
одобрение, она аплодировала и кричала, словно благодаря этим словам все уже 
изменилось. Оратор ждал. Его лицо блестело. А затем, пространно, убедительно и 
неодолимо со сцены понеслось одно обещание за другим. Обещания сыпались градом 
на головы людей, и над ними расцветал пестрый, волшебный купол рая; это была 
лотерея, в которой на каждый билет падал главный выигрыш, в которой каждый 
обретал личное счастье, личные права и мог осуществить личную месть.

Я смотрел на слушателей. Здесь были люди всех профессий – бухгалтеры, мелкие 
ремесленники, чиновники, несколько рабочих и множество женщин. Они сидели в 
душном зале, откинувшись назад или подавшись вперед, ряд за рядом, голова к 
голове. Со сцены лились потоки слов, и, странно, при всем разнообразии лиц на 
них было одинаковое, отсутствующее выражение, сонливые взгляды, устремленные в