– Да, это так.

Я сообщил ей адрес полицейского участка и сказал, что сегодня он уже закрыт. 
Мне казалось, что ей лучше не идти туда сразу. На сегодня с нее было достаточно.


* * *


Когда она ушла, из гостиной вышла фрау Залевски.

– Неужели, кроме меня, здесь нет никого? – спросил я, злясь на самого себя.

– Только господин Джорджи. Что она сказала?

– Ничего. – Тем лучше.

– Как сказать. Иногда это бывает и не лучше.

– Нет у меня к ней жалости, – энергично заявила фрау Залевски. – Ни малейшей.

– Жалость самый бесполезный предмет на свете, – сказал я раздраженно. – Она 
– обратная сторона злорадства, да будет вам известно. Который час?

– Без четверти семь.

– В семь я хочу позвонить фройляйн Хольман. Но так, чтобы никто не подслушивал. 
Это возможно?

– Никого нет, кроме господина Джорджи. Фриду я отправила. Если хотите, можете 
говорить из кухни. Длина шнура как раз позволяет дотянуть туда аппарат.

– Хорошо.

Я постучал к Джорджи. Мы с ним давно не виделись. Он сидел за письменным столом 
и выглядел ужасно. Кругом валялась разорванная бумага.

– Здравствуй, Джорджи, – сказал я, – что ты делаешь?

– Занимаюсь инвентаризацией, – ответил он, стараясь улыбнуться. – Хорошее 
занятие в сочельник.

Я поднял клочок бумаги. Это были конспекты лекций с химическими формулами.

– Зачем ты их рвешь? – спросил я.

– Нет больше смысла, Робби.

Его кожа казалась прозрачной. Уши были как восковые.

– Что ты сегодня ел? – спросил я.

Он махнул рукой:

– Неважно. Дело не в этом. Не в еде. Но я просто больше не могу. Надо бросать.

– Разве так трудно?

– Да.

– Джорджи, – спокойно сказал я. – Посмотри-ка на меня. Неужели ты сомневаешься, 
что и я в свое время хотел стать человеком, а не пианистом в этом б…ском кафе 
«Интернациональ»?

Он теребил пальцы:

– Знаю, Робби. Но от этого мне не легче. Для меня учеба была всем. А теперь я 
понял, что нет смысла. Что ни в чем нет смысла. Зачем же, собственно, жить?

Он был очень жалок, страшно подавлен, но я все-таки расхохотался. – Маленький 
осел! – сказал я. – Открытие сделал! Думаешь, у тебя одного столько грандиозной 
мудрости? Конечно, нет смысла. Мы и не живем ради какого-то смысла. Не так это 
просто. Давай одевайся. Пойдешь со мной в «Интернациональ». Отпразднуем твое 
превращение в мужчину. До сих пор ты был школьником. Я зайду за тобой через 
полчаса.

– Нет, – сказал он.

Он совсем скис.