Она недоуменно посмотрела на меня. – Он умер, – сказал я.

Я охотно сообщил бы ей это иначе. Не сразу, с подготовкой. Но я не знал, с чего 
начать. Кроме того, моя голова еще гудела от сна – такого сна, когда, 
пробудившись, человек близок к самоубийству.

Фрау Хассе стояла посредине комнаты, и в момент, когда я ей сказал это, я 
почему-то совершенно отчетливо представил себе, что она ничего не заденет, если 
рухнет на пол. Странно, но я действительно ничего другого не видел и ни о чем 
другом не думал.

Но она не упала. Продолжая стоять, она смотрела на меня. Только перья на ее 
роскошной шляпе затрепетали.

– Вот как… – сказала она, – вот как…

И вдруг – я даже не сразу понял, что происходит, – эта расфранченная, 
надушенная женщина начала стареть на моих глазах, словно время ураганным ливнем 
обрушилось на нее и каждая секунда была годом. Напряженность исчезла, торжество 
угасло, лицо стало дряхлым. Морщины наползли на него, как черви, и когда 
неуверенным, нащупывающим движением руки она дотянулась до спинки стула и села, 
словно боясь разбить что-то, передо мной была другая женщина, – усталая, 
надломленная, старая.

– От чего он умер? – спросила она, не шевеля губами.

– Это случилось внезапно, – сказал я.

Она не слушала и смотрела на свои руки.

– Что мне теперь делать? – бормотала она. – Что мне теперь делать?

Я подождал немного. Чувствовал я себя ужасно.

– Ведь есть, вероятно, кто-нибудь, к кому вы можете пойти, – сказал я наконец.
 – Лучше вам уйти отсюда. Вы ведь и не хотели оставаться здесь…

– Теперь все обернулось по-другому, – ответила она, не поднимая глаз. – Что же 
мне теперь делать?..

– Ведь кто-нибудь, наверно, ждет вас. Пойдите к нему и обсудите с ним все. А 
после рождества зайдите в полицейский участок. Там все документы и банковые 
чеки. Вы должны явиться туда. Тогда вы сможете получить деньги.

– Деньги, деньги, – тупо бормотала она. – Что за деньги?

– Довольно много. Около тысячи двухсот марок. Она подняла голову. В ее глазах 
вдруг появилось выражение безумия.

– Нет! – взвизгнула она. – Это неправда!

Я не ответил.

– Скажите, что это неправда, – прошептала она. – Это неправда, но, может быть, 
он откладывал их тайком на черный день?

Она поднялась. Внезапно она совершенно преобразилась. Ее движения стали 
автоматическими. Она подошла вплотную ко мне.

– Да, это правда, – прошипела она, – я чувствую, это правда! Какой подлец! О, 
какой подлец! Заставить меня проделать все это, а потом вдруг такое! Но я 
возьму их и выброшу, выброшу все в один вечер, вышвырну на улицу, чтобы от них 
не осталось ничего! Ничего! Ничего!

Я молчал. С меня было довольно. Ее первое потрясение прошло, она знала, что 
Хассе умер, во всем остальном ей нужно было разобраться самой. Ее ждал еще один 
удар – ведь ей предстояло узнать, что он повесился. Но это было уже ее дело. 
Воскресить Хассе ради нее было невозможно.

Теперь она рыдала. Она исходила слезами, плача тонко и жалобно, как ребенок. 
Это продолжалось довольно долго. Я дорого дал бы за сигарету. Я не мог видеть 
слез.

Наконец она умолкла, вытерла лицо, вытащила серебряную пудреницу и стала 
пудриться, не глядя в зеркало. Потом спрятала пудреницу, забыв защелкнуть 
сумочку.

– Я ничего больше не знаю, – сказала она надломленным голосом, – я ничего 
больше не знаю. Наверно, он был хорошим человеком.