было совершенно бессмысленно: письма еще не было, да и не могло быть, но 
все-таки я поднялся к себе.

Уходя, я столкнулся с Орловым. Под его распахнутым пальто был виден смокинг. Он 
шел в отель, где служил наемным танцором. Я спросил Орлова, не слыхал ли он 
что-нибудь о фрау Хассе.

– Нет, – сказал он. – Здесь она не была. И в полиции не показывалась. Да так 
оно и лучше. Пусть не приходит больше…

Мы пошли вместе по улице. На углу стоял грузовик с углем. Подняв капот, шофер 
копался в моторе. Потом он сел в кабину. Когда мы поравнялись с машиной, он 
запустил мотор и дал сильный газ на холостых оборотах. Орлов вздрогнул. Я 
посмотрел на него. Он побледнел как снег.

– Вы больны? – спросил я.

Он улыбнулся побелевшими губами и покачал головой:

– Нет, но я иногда пугаюсь, если неожиданно слышу такой шум. Когда в России 
расстреливали моего отца, на улице тоже запустили мотор грузовика, чтобы 
выстрелы не были так слышны. Но мы их все равно слышали. – Он опять улыбнулся, 
точно извиняясь. – С моей матерью меньше церемонились. Ее расстреляли рано 
утром в подвале. Брату и мне удалось ночью бежать. У нас еще были бриллианты. 
Но брат замерз по дороге.

– За что расстреляли ваших родителей? – спросил я.

– Отец был до войны командиром казачьего полка, принимавшего участие в 
подавлении восстания. Он знал, что все так и будет, и считал это, как говорится,
 в порядке вещей. Мать придерживалась другого мнения.

– А вы?

Он устало и неопределенно махнул рукой:

– С тех пор столько произошло…

– Да, – сказал я, – в этом все дело. Больше, чем может переварить человеческий 
мозг.

Мы подошли к гостинице, в которой он работал. К подъезду подкатил бюик. Из него 
вышла дама и, заметив Орлова, с радостным возгласом устремилась к нему. Это 
была довольно полная, элегантная блондинка лет сорока. По ее слегка 
расплывшемуся, бездумному лицу было видно, что она никогда не знала ни забот, 
ни горя.

– Извините, – сказал Орлов, бросив на меня быстрый выразительный взгляд, – 
дела…

Он поклонился блондинке и поцеловал ей руку.

* * *


В баре были Валентин, Кестер, Ленц и Фердинанд Грау. Я подсел к ним и заказал 
себе полбутылки рома. Я все еще чувствовал себя отвратительно.

На диване в углу сидел Фердинанд, широкий, массивный, с изнуренным лицом и 
ясными голубыми глазами. Он уже успел выпить всего понемногу.

– Ну, мой маленький Робби, – сказал он и хлопнул меня по плечу, – что с тобой 
творится? – Ничего, Фердинанд, – ответил я, – в том-то и вся беда.

– Ничего? – Он внимательно посмотрел на меня, потом снова спросил: – Ничего? Ты 
хочешь сказать, ничто! Но ничто – это уже много! Ничто – это зеркало, в котором 
отражается мир.

– Браво! – крикнул Ленц. – Необычайно оригинально, Фердинанд!

– Сиди спокойно, Готтфрид! – Фердинанд повернул к нему свою огромную голову. – 
Романтики вроде тебя – всего лишь патетические попрыгунчики, скачущие по краю 
жизни. Они понимают ее всегда ложно, и все для них сенсация. Да что ты можешь 
знать про Ничто, легковесное ты существо!

– Знаю достаточно, чтобы желать и впредь быть легковесным, – заявил Ленц. – 
Порядочные люди уважают это самое Ничто, Фердинанд. Они не роются в нем, как 
кроты.

Грау уставился на него.