– Я уже говорил с фрау Залевски. Возьму к себе в комнату сколько смогу. 
Остальное сдадим на хранение. Когда вернешься, – заберем все.

– Когда я вернусь… – сказала она.

– Ну да, весной, когда ты приедешь вся коричневая от солнца.

Я помог ей уложить чемоданы, и к вечеру, когда стемнело, все было готово. Было 
очень странно: мебель стояла на прежних местах, только шкафы и ящики опустели, 
и все-таки комната показалась мне вдруг голой и печальной. Пат уселась на 
кровать. Она выглядела усталой.

– Зажечь свет? – спросил я.

Она покачала головой:

– Подожди еще немного.

Я сел возле нее:

– Хочешь сигарету?

– Нет, Робби. Просто посидим так немного.

Я встал и подошел к окну. Фонари беспокойно горели под дождем. В деревьях буйно 
гулял ветер. Внизу медленно прошла Роза. Ее высокие сапожки сверкали. Она 
держала под мышкой пакет и направлялась в «Интернациональ». Вероятно, это были 
нитки и спицы, – она постоянно вязала для своей малышки шерстяные вещи. За ней 
проследовали Фрицци и Марион, обе в новых белых, плотно облегающих фигуру 
дождевиках, а немного спустя за ними прошлепала старенькая Мими, обтрепанная и 
усталая.

Я обернулся. Было уже так темно, что я не мог разглядеть Пат. Я только слышал 
ее дыхание. За деревьями кладбища медленно и тускло начали карабкаться вверх 
огни световых реклам. Светящееся название знаменитых сигарет протянулось над 
крышами, как пестрая орденская лента, запенились синие и зеленые круги фирмы 
вин и ликеров, вспыхнули яркие контуры рекламы бельевого магазина. Огни 
отбрасывали матовое рассеянное сияние, ложившееся на стены и потолок, и 
скользили во всех направлениях, и комната показалась мне вдруг маленьким 
водолазным колоколом, затерянным на дне моря. Дождевые волны шумели вокруг 
него; а сверху, сквозь толщу воды, едва проникал слабый отблеск далекого мира.

* * *


Было восемь часов вечера. На улице загудел клаксон.

– Готтфрид приехал на такси, – сказал я. – Он отвезет нас поужинать.

Я встал, подошел к окну и крикнул Готтфриду, что мы идем. Затем я включил 
маленькую настольную лампу и пошел в свою комнату. Она показалась мне до 
неузнаваемости чужой. Я достал бутылку рома и наспех выпил рюмку. Потом сел в 
кресло и уставился на обои. Вскоре я снова встал, подошел к умывальнику, чтобы 
пригладить щеткой волосы. Но, увидев свое лицо в зеркале, я забыл об этом. 
Разглядывая себя с холодным любопытством, я сжал губы и усмехнулся. Напряженное 
и бледное лицо в зеркале усмехнулось мне в ответ.

– Эй, ты! – беззвучно сказал я. Затем я пошел обратно к Пат.

– Пойдем, дружище? – спросил я.

– Да, – ответила Пат, – но я хочу еще раз зайти в твою комнату.

– К чему? В эту старую халупу…

– Останься здесь, – сказала она. – Я сейчас приду.

Я немного подождал, а потом пошел за ней. Заметив меня, Пат вздрогнула. Никогда 
еще я не видел ее такой. Словно угасшая, стояла она посреди комнаты. Но это 
длилось только секунду, и улыбка снова появилась на ее лице.

– Пойдем, – сказала она. – Уже пора.

У кухни нас ждала фрау Залевски. Ее седые букли дрожали. На черном шелковом 
платье у нее была брошь с портретом покойного Залевски.

– Держись! – шепнул я Пат. – Сейчас она тебя обнимет.

В следующее мгновение Пат утонула в грандиозном бюсте. Огромное заплаканное