– Он оставил деньги на погребение, – сказал молодой чиновник. – Мы передадим их 
по назначению. Когда появится жена, скажите ей, пожалуйста, чтобы зашла в 
полицию. Он завещал ей свои деньги. Могут ли остальные вещи оставаться пока 
здесь?

Фрау Залевски кивнула:

– Эту комнату мне уже все равно не сдать.

– Хорошо.

Чиновник откланялся и вышел. Мы тоже вышли.

Орлов запер дверь и передал ключ фрау Залевски.

– Надо поменьше болтать обо всем этом, – сказал я.

– И я так считаю, – сказала фрау Залевски.

– Я имею в виду прежде всего вас, Фрида, – добавил я.

Фрида точно очнулась. Ее глаза заблестели. Она не ответила мне.

– Если вы скажете хоть слово фройляйн Хольман, – сказал я, – тогда просите 
милости у бога, от меня ее не ждите!

– Сама знаю, – ответила она задиристо. – Бедная дама слишком больна для этого!

Ее глаза сверкали. Мне пришлось сдержаться, чтобы не дать ей пощечину.

– Бедный Хассе! – сказала фрау Залевски.

В коридоре было совсем темно.

– Вы были довольно грубы с графом Орловым, – сказал я казначею. – Не хотите ли 
извиниться перед ним?

Старик вытаращил на меня глаза. Затем он воскликнул:

– Немецкий мужчина не извиняется! И уж меньше всего перед азиатом! – Он с 
треском захлопнул за собой дверь своей комнаты.

– Что творится с нашим ретивым собирателем почтовых марок? – спросил я 
удивленно. – Ведь он всегда был кроток как агнец.

– Он уже несколько месяцев ходит на все предвыборные собрания, – донесся голос 
Джорджи из темноты.

– Ах, вот оно что! Орлов и Эрна Бениг уже ушли. Фрау Залевски вдруг разрыдалась.


– Не принимайте это так близко к сердцу, – сказал я. – Все равно уже ничего не 
изменишь.

– Это слишком ужасно, – всхлипывала она. – Мне надо выехать отсюда, я не 
переживу этого!

– Переживете, – сказал я. – Однажды я видел несколько сот англичан, отравленных 
газом. И пережил это…

Я пожал руку Джорджи и пошел к себе. Было темно. Прежде чем включить свет, я 
невольно посмотрел в окно. Потом прислушался. Пат спала. Я подошел к шкафу, 
достал коньяк и налил себе рюмку. Это был добрый коньяк, и хорошо, что он 
оказался у меня. Я поставил бутылку на стол. В последний раз из нее угощался 
Хассе. Я подумал, что, пожалуй, не следовало оставлять его одного. Я был 
подавлен, но не мог упрекнуть себя ни в чем. Чего я только не видел в жизни, 
чего только не пережил! И я знал: можно упрекать себя за все, что делаешь, или 
вообще не упрекать себя ни в чем. К несчастью для Хассе, все стряслось в 
воскресенье. Случись это в будний день, он пошел бы на службу, и может быть все 
бы обошлось.

Я выпил еще коньяку. Не имело смысла думать об этом. Да и какой человек знает, 
что ему предстоит? Разве хоть кто-нибудь может знать, не покажется ли ему со 
временем счастливым тот, кого он сегодня жалеет.

Я услышал, как Пат зашевелилась, и пошел к ней. Она лежала с открытыми глазами.

– Что со мной творится, Робби, с ума можно сойти! – сказала она. – Опять я 
спала как убитая.