Джорджи уже снял трубку. Все это длилось несколько секунд.

– Я остаюсь! – заявил казначей, побагровев. – Как немецкий мужчина, я имею 
право. Орлов пожал плечами и отворил дверь. Затем он включил свет. Женщины с 
криком отпрянули назад. В окне висел Хассе с иссиня-черным лицом и вывалившимся 
языком.

– Отрезать шнур! – крикнул я.

– Нет смысла, – сказал Орлов медленно, жестко и печально. – Мне это знакомо… 
такое лицо… он уже несколько часов мертв…

– Попробуем все-таки…

– Лучше не надо… Пусть сначала придет полиция.

В ту же секунду раздался звонок. Явился врач, живший по соседству. Он едва 
взглянул на тощее надломленное тело.

– Тут уже ничего не сделаешь, – сказал он, – но все-таки попробуем 
искусственное дыхание. Немедленно позвоните в полицию и дайте мне нож.

Хассе повесился на витом шелковом шнурке. Это был поясок от розового халата его 
жены, и он очень искусно прикрепил его к крючку над окном. Шнур был натерт 
мылом. Видимо, Хассе встал на подоконник и потом соскользнул с него. Судорога 
свела руки, на лицо было страшно смотреть. Странно, но в эту минуту мне 
бросилось в глаза, что он успел переодеться. Теперь на нем был его лучший 
костюм из синей камвольной шерсти, он был побрит и в свежей рубашке. На столе с 
педантичностью были разложены паспорт, сберегательная книжка, четыре бумажки по 
десять марок, немного серебра и два письма – одно жене, другое в полицию. Около 
письма к жене лежал серебряный портсигар и обручальное кольцо.

Видимо, он долго и подробно обдумывал каждую мелочь и наводил порядок. Комната 
была безукоризненно прибрана. Осмотревшись внимательней, мы обнаружили на 
комоде еще какие-то деньги и листок, на котором было написано: «Остаток 
квартирной платы за текущий месяц». Эти деньги он положил отдельно, словно 
желая показать, что они не имеют никакого отношения к его смерти.

Пришли два чиновника в штатском. Врач, успевший тем временем снять труп, встал.

– Мертв, – сказал он. – Самоубийство. Вне всяких сомнений.

Чиновники ничего не ответили. Закрыв дверь, они внимательно осмотрели комнату, 
затем извлекли из ящика шкафа несколько писем, взяли оба письма со стола и 
сличили почерк. Чиновник помоложе понимающе кивнул головой:

– Кто-нибудь знает причину?

Я рассказал ему, что знал. Он снова кивнул и записал мой адрес.

– Можно его увезти? – спросил врач.

– Я заказал санитарную машину в больнице Шаритэ, – ответил молодой чиновник. – 
Сейчас она приедет.

Мы остались ждать. В комнате было тихо. Врач опустился на колени возле Хассе. 
Расстегнув его одежду, он стал растирать ему грудь полотенцем, поднимая и 
опуская его руки. Воздух проникал в мертвые легкие и со свистом вырывался 
наружу.

– Двенадцатый за неделю, – сказал молодой чиновник.

– Все по той же причине? – спросил я.

– Нет. Почти все из-за безработицы. Два семейства. В одном было трое детей. 
Газом, разумеется. Семьи почти всегда отравляются газом.

Пришли санитары с носилками. Вместе с ними в комнату впорхнула Фрида и с 
какой-то непонятной жадностью уставилась на жалкое тело Хассе. Ее потное лицо 
покрылось красными пятнами.

– Что вам здесь нужно? – грубо спросил старший чиновник.

Она вздрогнула.

– Ведь я должна дать показания, – проговорила она, заикаясь.

– Убирайся отсюда! – сказал чиновник. Санитары накрыли Хассе одеялом и унесли 
его. Затем стали собираться и оба чиновника. Они взяли с собой документы.