Она изумленно посмотрела на меня:

– Так поздно, Робби? Что ты еще надумал?

– Остаюсь здесь! – сказал я, сбросил компресс и обнял ее. – Я остаюсь на весь 
вечер здесь, вдвоем с тобой.




XX


Август был теплым и ясным, и в сентябре погода оставалась почти летней. Но в 
конце месяца начались дожди, над городом непрерывно висели низкие тучи, с крыш 
капало, задули резкие осенние ветры, и однажды ранним воскресным утром, когда я 
проснулся и подошел к окну, я увидел, что листва на кладбищенских деревьях 
пожелтела и появились первые обнаженные ветви.

Я немного постоял у окна. В последние месяцы, с тех пор как мы возвратились из 
поездки к морю, я находился в довольно странном состоянии: все время, в любую 
минуту я думал о том, что осенью Пат должна уехать, но я думал об этом так, как 
мы думаем о многих вещах, – о том, что годы уходят, что мы стареем и что нельзя 
жить вечно. Повседневные дела оказывались сильнее, они вытесняли все мысли, и, 
пока Пат была рядом, пока деревья еще были покрыты густой зеленой листвой, 
такие слова, как осень, отъезд и разлука, тревожили не больше, чем бледные тени 
на горизонте, и заставляли меня еще острее чувствовать счастье близости, 
счастье все еще продолжающейся жизни вдвоем.

Я смотрел на кладбище, мокнущее под дождем, на могильные плиты, покрытые 
грязноватыми коричневыми листьями. Туман, это бледное животное, высосал за ночь 
зеленый сок из листьев. Теперь они свисали с ветвей поблекшие и обессиленные, 
каждый порыв ветра срывал все новые и новые, гоня их перед собой, – И как 
острую, режущую боль я вдруг впервые почувствовал, что разлука близка, что 
вскоре она станет реальной, такой же реальной, как осень, прокравшаяся сквозь 
кроны деревьев и оставившая на них свои желтые следы.

* * *


В смежной комнате все еще спала Пат. Я подошел к двери и прислушался. Она спала 
спокойно, не кашляла. На минуту меня охватила радостная надежда, – я представил 
себе: сегодня или завтра позвонит Жаффе и скажет, что ей не надо уезжать, – но 
потом вспомнились ночи, когда я слышал ее тихое свистящее дыхание, приглушенный 
хрип, то мерно возникавший, то исчезавший, как звук далекой тонкой пилы, – и 
надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула.

Я вернулся к окну и снова стал смотреть на дождь. Потом присел к письменному 
столу и принялся считать деньги. Я прикидывал, насколько их хватит для Пат, 
окончательно расстроился и спрятал кредитки.

Я посмотрел на часы. Было около семи. До пробуждения Пат оставалось еще по 
крайней мере два часа. Я быстро оделся, чтобы успеть еще немного поездить. Это 
было лучше, чем торчать в комнате наедине со своими мыслями.

Я пошел в мастерскую, сел в такси и медленно поехал по улицам. Прохожих было 
немного. В рабочих районах тянулись длинные ряды доходных домов-казарм. 
Неприютные и заброшенные, они стояли под дождем, как старые скорбные 
проститутки. Штукатурка на грязных фасадах обвалилась, в сером утреннем свете 
безрадостно поблескивали мутные стекла окон, а стены зияли множеством 
желтовато-серых дыр, словно изъеденные язвами.

Я пересек старую часть города и подъехал к собору. Остановив машину у заднего 
входа, я вышел. Сквозь тяжелую дубовую дверь приглушенно доносились звуки 
органа. Служили утреннюю мессу, и по мелодии я понял, что началось освящение 
святых даров, – до конца богослужения оставалось не менее двадцати минут.

Я вошел в сад. Он тонул в сероватом свете. Розы еще цвели, с кустов стекали 
капли дождя. Мой дождевик был довольно просторен, и я мог удобно прятать под 
ним срезанные ветки. Несмотря на воскресный день, в саду было безлюдно, и я 
беспрепятственно отнес в машину охапку роз, затем вернулся за второй. Когда она 
уже была под плащом, я услышал чьи-то шаги. Крепко прижимая к себе букет, я 
остановился перед одним из барельефов крестного пути и сделал вид, что молюсь.

Человек приблизился, но не прошел мимо, а остановился. Почувствовав легкую 
испарину, я углубился в созерцание барельефа, перекрестился и медленно перешел 
к другому изображению, чуть поодаль от галереи. Шаги последовали за мной и 
вновь замерли. Я не знал, что делать. Сразу идти дальше я не мог. Надо было 
остаться на месте хотя бы столько, сколько нужно, чтобы повторить десять раз