«Богородице Дево, радуйся!» и один раз «Отче наш», иначе я бы выдал себя. 
Поэтому я не двигался, но, желая понять в чем дело, осторожно посмотрел в 
сторону с выражением достойного недоумения, словно было оскорблено мое 
религиозное чувство.

Я увидел приветливое круглое лицо священника и облегченно вздохнул. Зная, что 
он не помешает мне молиться, я уже считал себя спасенным, но тут я заметил, что 
стою перед последним этапом крестного пути. Как бы медленно я ни молился, через 
несколько минут все должно было кончиться. Этого он, видимо, и ждал. Затягивать 
дело было бесцельно. Поэтому, напустив на себя безучастный вид, я медленно 
направился к выходу.

– Доброе утро, – сказал священник. – Хвала Иисусу Христу.

– Во веки веков аминь! – ответил я. Таково было церковное приветствие католиков.


– Редко кого увидишь здесь так рано, – сказал он приветливо, посмотрев на меня 
детскими голубыми глазами.

Я что-то пробормотал.

– К сожалению, это стало редкостью, – продолжал он озабоченно. – А мужчин, 
молящихся у крестного пути, вообще почти никогда не видно. Вот почему я так 
обрадовался и заговорил с вами. У вас, конечно, какая-нибудь особая просьба к 
богу, если вы пришли так рано да еще в такую погоду…

«Да, чтобы ты поскорее шел отсюда», – подумал я и с облегчением кивнул головой. 
Он, видимо, не заметил, что у меня под плащом цветы. Теперь нужно было поскорее 
избавиться от него, не возбуждая подозрений. Он снова улыбнулся мне:

– Я собираюсь служить мессу и включу в свою молитву и вашу просьбу.

– Благодарю вас, – сказал я изумленно и растерянно.

– За упокой души усопшей? – спросил он.

На мгновение я пристально уставился на него и почувствовал, что букет 
выскользает у меня. – Нет, – поспешно сказал я, крепче прижимая руку к плащу.

Беззлобно и внимательно смотрел он на меня ясными глазами.

По-видимому, он ждал, что я объясню ему суть моей просьбы к богу. Но в эту 
минуту ничего путного не пришло мне в голову, да к тому же мне и не хотелось 
врать ему больше, чем это было необходимо. Поэтому я молчал.

– Значит, я буду молиться о помощи неизвестному, попавшему в беду, – сказал он 
наконец.

– Да. Я очень вам благодарен.

Он улыбнулся и махнул рукой:

– Не надо благодарить. Все в руках божьих. – Он смотрел на меня еще с минуту, 
чуть вытянув шею и наклонив голову вперед, и мне показалось, будто его лицо 
дрогнуло. – Главное, верьте, – сказал он. – Небесный отец помогает. Он помогает 
всегда, даже если иной раз мы и не понимаем этого. – Потом он кивнул мне и 
пошел.

Я смотрел ему вслед, пока за ним не захлопнулась дверь. «Да, – подумал я, – 
если бы все это было так просто! Он помогает, он всегда помогает! Но помог ли 
он Бернарду Визе, когда тот лежал в Гоутхолстерском лесу с простреленным 
животом и кричал, помог ли Катчинскому, павшему под Гандзееме, оставив больную 
жену и ребенка, которого он так и не увидел, помог ли Мюллеру, и Лееру, и 
Кеммериху, помог ли маленькому Фридману, и Юргенсу, и Бергеру, и миллионам 
других? Проклятье! Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно 
было сохранить веру в небесного отца!»

* * *


Я привез цветы домой, потом пригнал машину в мастерскую и пошел обратно. Из 
кухни доносился аромат только что заваренного кофе и слышалась возня Фриды. Как 
ни странно, но от запаха кофе я повеселел. Еще со времен войны я знал: важное, 
значительное не может успокоить нас… Утешает всегда мелочь, пустяк…

Едва за мной щелкнул замок входной двери, как в коридор выскочил Хассе с желтым 
опухшим лицом и красными утомленными глазами. Мне показалось, что он спал не 
раздеваясь. Когда он увидел, что это я, на его лице появилось выражение 
беспредельного разочарования. – Aх, это вы… – пробормотал он.