посмотрел на дверь, за которой скрылся Хассе, затем снова подался вперед и 
продолжал слушать. Вдруг я сжал кулаки. Проклятье! Пусть все это тысячу раз 
только передышка, а не гавань, пусть это тысячу раз невероятно. Но именно 
поэтому счастье было снова и снова таким ошеломляющим, непостижимым, бьющим 
через край…

* * *


Пат не слышала, как я вошел. Она сидела на полу перед зеркалом и примеряла 
шляпку – маленький черный ток. На ковре стояла лампа. Комната была полна теплым,
 коричневато-золотистым сумеречным светом, и только лицо Пат было ярко освещено.
 Она придвинула к себе стул, с которого свисал шелковый лоскуток. На сидении 
стула поблескивали ножницы.

Я замер в дверях и смотрел, как серьезно она мастерила свой ток. Она любила 
располагаться на полу, и несколько раз, приходя вечером домой, я заставал ее 
заснувшей с книгой в руках где-нибудь в уголке, рядом с собакой.

И теперь собака лежала около нее и тихонько заворчала. Пат подняла глаза и 
увидела меня в зеркале. Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал 
светлее. Я прошел в комнату, опустился за ее спиной на колени и – после всей 
грязи этого дня – прижался губами к ее теплому, мягкому затылку.

Она подняла ток:

– Я переделала его, милый. Нравится тебе так?

– Совершенно изумительная шляпка, – сказал я. – Но ведь ты даже не смотришь! 
Сзади я срезала поля, а спереди загнула их кверху.

– Я прекрасно все вижу, – сказал я, зарывшись лицом в ее волосы. – Шляпка такая,
 что парижские модельеры побледнели бы от зависти, увидев ее.

– Робби! – Смеясь, она оттолкнула меня. – Ты в этом ничего но смыслишь. Ты 
вообще когда-нибудь замечаешь, как я одета?

– Я замечаю каждую мелочь, – заявил я и подсел к ней совсем близко, – правда, 
стараясь прятать свой разбитый нос в тени.

– Вот как? А какое платье было на мне вчера вечером?

– Вчера? – Я попытался вспомнить, но не мог.

– Я так и думала, дорогой мой! Ты ведь вообще почти ничего обо мне не знаешь.

– Верно, – сказал я, – но в этом и состоит вся прелесть. Чем больше люди знают 
друг о друге, тем больше у них получается недоразумений. И чем ближе они 
сходятся, тем более чужими становятся. Вот возьми Хассе и его жену: они знают 
друг о друге все, а отвращения между ними больше, чем между врагами.

Она надела маленький черный ток, примеряя его перед зеркалом.

– Робби, то, что ты говоришь, верно только наполовину.

– Так обстоит дело со всеми истинами, – возразил я. – Дальше полуправд нам идти 
не дано. На то мы и люди. Зная одни только полуправды, мы и то творим немало 
глупостей. А уж если бы знали всю правду целиком, то вообще не могли бы жить.

Она сняла ток и отложила его в сторону. Потом повернулась и увидела мой нос.

– Что такое? – испуганно спросила она.

– Ничего страшного. Он только выглядит так. Работал под машиной, и что-то 
свалилось мне прямо на нос.

Она недоверчиво посмотрела на меня:

– Кто тебя знает, где ты опять был! Ты ведь мне никогда ни о чем не 
рассказываешь. Я знаю о тебе так же мало, как и ты обо мне.

– Это к лучшему, – сказал я.

Она принесла тазик с водой и полотенце и сделала мне компресс. Потом она еще 
раз осмотрела мое лицо.

– Похоже на удар. И шея исцарапана. Милый, с тобою, конечно, случилось какое-то 
приключение.

– Сегодня самое большое приключение для меня еще впереди, – сказал я.