Мы подняли переднюю ось машины и укрепили ее тросами сзади, на кузове «Карла».

– Думаешь, это ему не повредит? – спросил я Кестера. – Наш «Карл» в конце конце 
скакун чистых кровей, а не вьючный осел.

Он покачал головой:

– Тут недалеко, да и дорога ровная.

Ленц сел в поврежденную машину, и мы медленно поехали. Я прижимал платок к носу 
и смотрел на солнце, садившееся за вечереющими полями. В них был огромный, 
ничем не колеблемый покой, и чувствовалось, что равнодушной природе безразлично,
 как ведет себя на этой земле злобный муравьиный рой, именуемый человечеством. 
Было гораздо важнее, что тучи теперь постепенно преобразились в золотые горы, 
что бесшумно надвигались с горизонта фиолетовые тени сумерек, что жаворонки 
прилетели из бескрайнего небесного простора на поля, в свои борозды, и что 
постепенно опускалась ночь.

Мы въехали во двор мастерской. Ленц выбрался из разбитой машины и торжественно 
снял перед ней шляпу:

– Привет тебе, благословенная! Печальный случай привел тебя сюда, но я гляжу на 
тебя влюбленными глазами и полагаю, что даже по самым скромным подсчетам ты 
принесешь нам примерно три, а то и три с половиной тысячи марок. А теперь дайте 
мне большой стакан вишневой настойки и кусок мыла – я должен избавиться от 
следов, оставленных на мне семейством Фогт!

Мы выпили по стакану вишневки и сразу же приступили к основательной разборке 
поломанной машины. Не всегда бывало достаточно получить заказ на ремонт от 
владельца машины: представители страховых компаний нередко требовали передать 
заказ в одну из мастерских, с которыми у них были контракты. Поэтому мы всегда 
старались быстрее браться за ремонт. Чем больше мы успевали сделать до прихода 
страхового агента, тем лучше было для нас: наши расходы по ремонту оказывались 
настолько большими, что компания уже считала невыгодным для себя передавать 
машину в другую мастерскую. Мы бросили работу, когда стемнело.

– Ты еще выедешь сегодня на такси? – спросил я Ленца.

– Исключается, – ответил Готтфрид. – Ни в коем случае нельзя стремиться к 
чрезмерным заработкам. Хватит с меня сегодня и этого.

– А с меня не хватит, – сказал я. – Если ты не едешь, то поеду я. Поработаю с 
одиннадцати до двух около ночных ресторанов.

– Брось ты это, – улыбнулся Готтфрид. – Лучше поглядись в зеркало. Что-то не 
везет тебе в последнее время с носом. Ни один пассажир не сядет к шоферу с 
этакой свеклой на роже. Пойди домой и приложи компресс.

Он был прав. С таким носом действительно нельзя было ехать. Поэтому я вскоре 
простился и направился домой. По дороге я встретил Хассе и прошел с ним остаток 
пути вдвоем. Он как-то потускнел и выглядел несчастным.

– Вы похудели, – сказал я.

Он кивнул и сказал, что теперь часто не ужинает. Его жена почти ежедневно 
бывает у каких-то старых знакомых и очень поздно возвращается домой. Он рад, 
что она нашла себе развлечение, но после работы ему не хочется самому готовить 
еду. Он, собственно, и не бывает особенно голодным – слишком устает. Я 
покосился на его опущенные плечи. Может быть, он в самом деле верил в то, о чем 
рассказывал, но слушать его было очень тяжело. Его брак, вся эта хрупкая, 
скромная жизнь рухнула: не было мало-мальской уверенности в завтрашнем дне, 
недоставало каких-то жалких грошей. Я подумал, что есть миллионы таких людей, и 
вечно им недостает немного уверенности и денег. Жизнь чудовищно измельчала. Она 
свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование. Я 
вспомнил о драке, которая произошла сегодня, думал о том, что видел в последние 
недели, обо всем, что уже сделал… А потом я подумал о Пат и вдруг почувствовал, 
что из всего этого ничего не выйдет. Я чересчур размахнулся, а жизнь стала 
слишком пакостной для счастья, оно не могло длиться, в него больше не верилось… 
Это была только передышка, но не приход в надежную гавань.

Мы поднялись по лестнице и открыли дверь. В передней Хассе остановился:

– Значит, до свидания…

– Поешьте что-нибудь, – сказал я.

Покачав головой, он виновато улыбнулся и пошел в свою пустую, темную комнату. Я 
посмотрел ему вслед. Затем зашагал по длинной кишке коридора. Вдруг я услышал 
тихое пение, остановился и прислушался. Это не был патефон Эрны Бениг, как мне 
показалось сначала, это был голос Пат. Она была одна в своей комнате и пела. Я