глазам.

— Я очень расстроена, — заявляет она. Все мы расстроены.

Я встаю и прощаюсь.

— Георг Кроль установит памятник, — говорю я.

Дамы кивают. Никогда я не видел такого доверия и верности, как в этом доме. Они 
машут мне в окна. Доги заливаются лаем. Я торопливо шагаю вдоль ручья к городу.




x x x


— Что? — восклицает Георг. — Не может быть!

Я молча извлекаю из кармана голландские гульдены и раскладываю их на письменном 
столе.

— А что ты продал?

— Подожди минутку!

Я услышал велосипедный звонок. Тут же раздается за дверью властное покашливание.
 Я сгребаю деньги и сую обратно в карман. На пороге появляется Генрих Кроль, 
кромка брюк у него слегка в грязи.

— Ну, — спрашиваю я, — что продали?

Он язвительно смотрит на меня.

— Идите сами и попробуйте продать! При общем банкротстве! Ни у кого нет денег! 
А если у человека и есть несколько марок, так он их не вы пускает из рук!

— А я был в городе. И кое-что продал.

— Да? И что же?

Я повертываюсь так, чтобы видеть обоих братьев, и отвечаю:

— Обелиск.

— Вранье! — безапелляционно заявляет Генрих. — Поберегите ваши остроты для 
Берлина!

— Я, правда, к вашей фирме уже не имею никакого отношения, — говорю я, — так 
как сегодня в двенадцать дня перестал у вас работать. Но мне все же хотелось 
показать, как просто продаются надгробия. Не работа, а отдых.

Генрих вскипает, но сдерживает себя, хоть и с трудом.

— Слава Богу, весь этот вздор нам придется уже недолго слушать! Счастливого 
пути! В Берлине вам, конечно, вправят мозги!

— Он в самом деле продал обелиск, Генрих.

Генрих недоверчиво уставляется на брата.

— Доказательства? — шипит он.

— Вот они! — отвечаю я и веером выбрасываю банкноты на стол. — Даже в девизах!

У Генриха глаза лезут на лоб. Потом он хватает один из банкнотов, перевертывает 
и рассматривает, не фальшивый ли.

— Повезло, — со скрежетом бормочет он наконец. — Дурацки повезло!

— Мы это везение используем, Генрих, — говорит Георг. — Иначе мы бы не смогли 
уплатить по векселю, которому завтра срок. Ты бы лучше от души поблагодарил. 
Это первые настоящие деньги, которые мы получили. И они до черта нам необходимы.


— Благодарить? И не подумаю!

И Генрих удаляется, грохнув дверью, как истинный, гордый немец, который никому 
и ничем не обязан.