— Мрамор для Лошади не подходит, — заявляет Фрици. — Его ведь больше ставят 
детям, правда?

— Давно уж нет. Сколько раз мы ставили мраморные колонны над успокоившимися 
навеки генералами.

— Гранит! — заявляет мамаша. — Гранит лучше. Больше подходит к ее железному 
сложению.

Мы сидим в большой комнате. Кофе кипит, поданы домашние пирожные со сбитыми 
сливками и бутылка кюрасо. Мне кажется, будто вернулись прошлые времена. Дамы 
смотрят через мое плечо в каталог, как они раньше смотрели в мои школьные 
тетрадки.

— Вот лучшее, что у нас есть, — говорю я. — Черный шведский гранит, надгробие с 
крестом и двойным цоколем. Во всем городе найдется только два-три таких 
памятника.

Дамы рассматривают мой рисунок. Это один из последних. Для надписи я 
использовал майора Волькенштейна, якобы павшего в 1915 году во главе своих 
войск, что было бы лучше, по крайней мере, для убитого в Вюстрингене столяра.

— А Лошадь была католичкой? — спрашивает Фрици.

— Кресты ставят не только католикам, — отвечаю я.

Мадам в нерешительности.

— Не знаю, подходит ли ей такой вот религиозный памятник. Не найдется ли 
что-нибудь другое? Скажем, в виде естественной скалы?

У меня перехватывает дыхание.

— Если вы хотите получить что-нибудь в этом роде, — говорю я затем, — то могу 
вам предложить нечто особенное! Нечто классическое! Обелиск!

Конечно, я знаю, что это выстрел наугад, но вдруг, охваченный охотничьим 
азартом, торопливо отыскиваю изображение нашего ветерана и кладу на стол.

Дамы молчат и разглядывают его. Я держусь в сторонке. Бывают такие счастливые 
находки — в начале или в конце, когда человек, словно играя, достигает того, 
над чем специалисты бьются без всякой надежды на успех. Фрици вдруг смеется.

— В конце концов для Лошади неплохо, — говорит она.

Мадам тоже усмехается.

— А сколько эта штука стоит?

С тех пор как я служу в нашей фирме, за обелиск никогда не назначали цены, так 
как каждый был уверен, что его продать невозможно. Я быстро высчитываю.

— Официально — тысячу марок, — говорю я. — Для вас, как для друзей, — шестьсот; 
для Лошади, как одной из моих воспитательниц, — триста. Я могу позволить себе 
предложить эту бросовую цену — ведь сегодня и без того мой последний день 
службы в конторе, но будь это не так, меня бы уволили. Оплата, разумеется, 
наличными. И за надпись отдельно.

— А почему бы и не согласиться? — замечает Фрици.

— Я тоже за, — отвечает мадам.

Я ушам своим не верю.

— Значит, по рукам? — спрашиваю я.

— По рукам, — отвечает мадам.

— Триста марок. Сколько это в гульденах?

Она принимается отсчитывать банкноты. Из часов в виде домика, висящих на стене, 
выскакивает кукушка и выкрикивает время. Я засовываю деньги в карман.

— Помянем Мальвину стаканчиком коньяку, — говорит мадам. — Завтра утром мы ее 
похороним. Ведь вечером ресторан должен опять работать.

— Жаль, что мне нельзя быть на похоронах, — говорю я.

Мы все выпиваем по стаканчику коньяку с мятной водкой. Мадам прижимает платок к