Мадам качает головой.

— Сегодня вечером нет. Дамы просто одеваются. Привычка, понимаете ли! Впрочем, 
мы не так уж на этом теряем. С тех пор как марка опять стала маркой, дела никак 
не идут. Ни у одного черта нет денег. Чудно, верно?

Это не чудно, это правда. Инфляция тут же перешла в девальвацию. Там, где 
раньше считали на биллионы, теперь опять считают на пфенниги. Везде нехватка 
денег. Отвратительный карнавал кончился. Начался чисто спартанский великий пост.


Железная Лошадь лежит среди зелени и лилий. У нее теперь строгое старое лицо, и 
я узнаю ее только по золотому зубу, который сбоку чуть поблескивает между губ. 
Зеркало, перед которым она так часто приводила себя в порядок, завешено белым 
тюлем. В комнате стоит застарелый запах духов, пахнет хвоей и смертью. На 
комоде — несколько фотографий и хрустальный шар с плоским дном, на который 
налеплена картинка! Если шар потрясти, то кажется, что вокруг людей на картине 
поднялась метель. Я хорошо знаю эту вещь: она принадлежит к лучшим 
воспоминаниям моего детства. Я охотно украл бы этот шар в те годы, когда еще 
ходил на Банштрассе учить уроки.

— Для вас она была ведь чем-то вроде мачехи? — обращается ко мне мадам.

— Скажем прямо, вроде матери. Не будь Железной Лошади, я, вероятно, стал бы 
биологом. Но она так любила стихи, просила, чтобы я приносил ей все новые, и я 
в конце концов охладел к биологии.

— Верно, — говорит мадам, — вы ведь и были тем мальчиком, который постоянно 
возился с рыбами и медянками.

Мы выходим из комнаты. Попутно я замечаю на шкафу казацкую шапку.

— А где же ее высокие ботинки? — спрашиваю я.

— Они перешли к Фрици. И Фрици уже не хочется заниматься ничем другим. Пороть 
мужчин не так утомительно. И доходы больше. Кроме того, кто-то должен же быть 
преемницей Железной Лошади. У нас есть небольшой круг клиентов, которым 
требуется строгая массажистка.

— Как все-таки это с Лошадью произошло?

— На работе. Она до сих пор слишком отдавалась своему делу — вот настоящая 
причина. У нас есть одноглазый коммерсант-голландец, очень изысканный господин; 
по нему не скажешь, но он требует только одного: чтобы его пороли, и приходит 
каждую субботу; когда с него довольно, он кричит петухом, очень смешно. Женатый,
 трое прелестных детей, ну и, конечно, не может же он требовать от собственной 
жены, чтобы она его лупила. Итак — постоянный клиент, кроме того — он платит 
гульденами… Мы на него прямо молились из-за высокой валюты. И вот вам, вчера 
это и случилось. Мальвина слишком увлеклась — вдруг упала навзничь, и хлыст в 
руке держит.

— Мальвина?

— Ну да, это ее имя. А вы разве не знали?

Клиент, конечно, в ужасе. Он, разумеется, больше не придет, — с грустью 
добавляет мамаша. — Такой клиент! Прямо сахар! На его девизы мы обычно закупали 
мясо и пирожные на целый месяц. А впрочем, как теперь гульдены? — Мадам 
повертывается ко мне. — Стоят уже вовсе не так дорого? Да?

— Один гульден равняется примерно двум маркам.

— Не может быть! Раньше это были биллионы. Ну, тогда не такая уже беда, если 
этот клиент перестанет бывать. Не хотите ли взять какую-нибудь мелочь на память 
о Лошади?

На мгновение мне приходит мысль о шаре с метелью. Но ничего не следует брать с 
собой на память. Я качаю головой.

— Тогда давайте выпьем внизу по чашке крепкого кофе и выберем памятник.

Я рассчитывал на маленькое надгробие; но, оказывается, Железной Лошади удалось 
благодаря голландцу сберечь несколько девизов. Лошадь прятала гульдены в 
шкатулку и не обменяла их. Они так и лежат там, и на порядочную сумму. 
Коммерсант был в течение ряда лет ее верным клиентом.

— У Мальвины нет родных, — сказала мадам.

— Тогда, конечно, — отвечаю я, — мы можем перейти в высший класс надгробных 
памятников. Там, где мрамор и гранит.