— Ты действительно решил? — спрашивает Хунгерман.

— Я действительно решил.

— Хорошо. Мы готовы принять твой уход и избираем тебя почетным членом нашего 
клуба.

Хунгерман озирается. Остальные шумно выражают свое одобрение. Напряженность 
исчезает.

— Принято единогласно! — возвещает автор «Казановы».

— Благодарю вас, — отвечаю я. — Этой минутой я горжусь. Но не могу принять ваше 
предложение. Это было бы все равно, что превратиться в свою собственную статую. 
Я не хочу идти в жизнь в качестве почетного члена чего бы то ни было, даже 
«заведения» на Банштрассе.

— Сравнение довольно неуместное, — замечает Зоммерфельд, поэт смерти.

— Ему разрешается, — говорит Хунгерман. — В качестве кого же ты хочешь идти в 
мир?

Я смеюсь.

— Просто как искорка жизни, которая попытается не угаснуть.

— Боже мой, — восклицает Бамбус. — Разве что-то похожее не сказано уже 
Еврипидом?

— Возможно, Отто. Значит, тут есть какой-то смысл. Но я не хочу об этом писать; 
я хочу этим быть.

— Еврипид не говорил этого, — заявляет Хунгерман, поэт с высшим образованием, 
бросив радостный взгляд на деревенского учителя Бамбуса. — Итак, ты хочешь… — 
обращается он ко мне.

— Вчера вечером я многое сжег. Костер горел хорошо. Вы знаете старое правило 
для идущих в поход: бери с собой как можно меньше.

Все усердно кивают. Они такого правила уже не помнят, мне это вдруг становится 
ясно.

— Итак, — говорю я, — Эдуард, у меня тут еще двенадцать обеденных талонов. 
Девальвация обогнала их; но мне кажется, что если бы я действовал через суд, я 
бы еще имел право на них поесть. Хочешь обменять эти талоны на две бутылки 
Иоганнисбергера? Мы их сейчас и разопьем.

Эдуард высчитывает молниеносно. В его расчеты входят и Валентин, и 
стихотворение, посвященное его памяти и лежащее у меня в кармане.

— На три, — заявляет он.




x x x


Вилли сидит в маленькой комнатке. Он обменял на нее свою элегантную квартиру. 
Это гигантский скачок в бедность, но Вилли хорошо его переносит. Ему удалось 
спасти свои костюмы, кое-какие драгоценности, и поэтому он еще долго будет 
считаться шикарным кавалером. Красную машину ему пришлось продать. Он слишком 
рискованно спекулировал на понижении. Стены своей комнаты он сам оклеил, 
воспользовавшись для этого денежными знаками и обесцененными акциями инфляции.

— Это стоило дешевле, чем обои, — заявил он. — И интереснее.

— А вообще?

— Я, вероятно, получу небольшую должность в верденбрюкском банке. — Вилли 
усмехается. — Рене в Магдебурге. Пишет, что имеет огромный успех в «Зеленом 
какаду».

— Хорошо, что она хоть пишет.

Вилли делает великодушный жест.

— Все это не имеет значения, Людвиг. Что кончено — кончено, и что ушло — ушло. 
Кроме того, я за последние месяцы никак не мог заставить Рене орать ночью