Мне известно от самого Бауера, что весь тираж был не больше двухсот пятидесяти 
экземпляров; продано двадцать восемь, из них девятнадцать куплены тайком самим 
Хунгерманом, и печатать книгу заставлял не Бауер Хунгермана, а наоборот.

Хунгерман, будучи учителем немецкого языка в реальном училище, шантажировал 
Артура, угрожая ему, что порекомендует для своей школы другого книготорговца.

— Если ты теперь будешь работать в берлинской газете, — заявляет Хунгерман, — 
помни, что товарищество среди художников слова — самая благородная черта.

— Знаю. И самая редкая.

— Вот именно. — Хунгерман извлекает из кармана томик своих стихов. — На. С 
автографом. Напиши о ней, когда будешь в Берлине. И непременно пришли мне два 
оттиска. А я за это здесь, в Верденбрюке, буду тебе верен. И если ты там 
найдешь хорошего издателя, имей в виду, что я готовлю вторую книгу своих стихов.


— Решено.

— Я знал, что могу на тебя положиться. — Хунгерман торжественно трясет мне руку.
 — Ты тоже собираешься скоро напечатать что-нибудь новое?

— Нет. Я отказался от этой мысли.

— Что?

— Хочу еще подождать, — поясняю я. — Хочу в жизни немножко осмотреться.

— Очень мудро! — многозначительно заявляет Хунгерман. — Как было бы хорошо, 
если бы побольше людей следовали твоему примеру, вместо того чтобы стряпать 
незрелые вирши и тем самым становиться поперек дороги настоящим мастерам!

Он внимательно разглядывает присутствующих. Я так и жду, что он мне шутливо 
подмигнет; но Хунгерман становится вдруг очень серьезным. Я для него новая 
возможность устраивать дела — и тут юмор покидает его.

— Не рассказывай другим о нашей договоренности, — внушает он мне напоследок.

— Конечно, нет, — отвечаю я и вижу, что ко мне незаметно подкрадывается Отто 
Бамбус.




x x x


Через час у меня в кармане уже лежит книжечка Бамбуса «Голоса тишины» с весьма 
лестной надписью, а также отпечатанные на машинке сонеты «Тигрица», я должен их 
пристроить в Берлине; Зоммерфельд дал мне экземпляр своей книжки о смерти, 
написанной свободным размером, остальные всучили еще с десяток своих творений, 
а Эдуард — рукопись его пеанов «На смерть друга» объемом в сто шестьдесят 
восемь строк, они посвящены Валентину, «другу, однополчанину и человеку». 
Эдуард работает быстро.

И все это внезапно остается где-то далеко позади. Так же далеко, как инфляция, 
скончавшаяся две недели назад, как детство, которое изо дня в день душили 
военным мундиром, так же далеко, как Изабелла.

Я смотрю на присутствующих. Что это — лица недоумевающих детей, перед которыми 
открылся хаос, а может быть, чудо, или уже лица ловких дельцов от поэзии? 
Осталось в них что-нибудь похожее на восхищенное и испуганное лицо Изабеллы, 
или они уже только имитаторы, болтливые хвастуны, обладающие той десятой долей 
таланта, которая всегда найдется у молодых людей, и они пышно и завистливо 
воспевают его затухание, вместо того чтобы молча созерцать его и спасти для 
жизни хоть несколько искр?

— Друзья, — заявляю я. — Отныне я уже не член клуба.

Все лица повертываются ко мне.

— Исключено! Ты останешься членом-корреспондентом нашего клуба поэтов, — 
заявляет Хунгерман.

— Я выхожу из клуба, — говорю я.

Поэты молчат. Не знаю, ошибаюсь ли я, но мне кажется, что кое у кого в глазах я 
читаю нечто вроде страха перед возможными разоблачениями.