— Тогда тебе предстоит очень одинокая жизнь. Кажется, в воздухе вообще запахло 
драками.

— Не думаю. Какой-то отвратительный карнавал кончился. Разве сейчас все не 
напоминает космический великий пост? Гигантский мыльный пузырь лопнул.

— И? — говорю я.

— И? — повторяет он.

— Кто-нибудь пустит новый мыльный пузырь, еще огромнее.

— Все может быть.

Мы стоим в саду. Серо-молочное утро как будто омывает кресты. Появляется 
невыспавшаяся младшая дочь Кнопфа. Она ждала нас.

— Отец сказал, что за двенадцать биллионов вы можете взять обратно его памятник.


— Скажите ему, что мы предлагаем восемь марок. Да и это только до полудня. 
Теперь деньги будут в обрез.

— Что такое? — спрашивает Кнопф из своей спальни — он подслушивал.

— Восемь марок, господин Кнопф. А после обеда только шесть. Курс падает. Кто бы 
подумал? Вместо того, чтобы подниматься!

— Пусть лучше памятник останется у меня навеки, мародеры проклятые! — хрипит 
Кнопф и захлопывает окно.




XXV



В старогерманской горнице «Валгаллы» верденбрюкский клуб поэтов дает мне 
прощальный вечер. Поэты встревожены, но притворяются растроганными. Хунгерман 
первый обращается ко мне:

— Ты знаешь мои стихи. Ты сам сказал, что они были для тебя одним из самых 
сильных поэтических переживаний. Сильнее, чем стихи Стефана Георге.

Он многозначительно смотрит на меня. Я этого никогда не говорил, сказал Бамбус. 
В ответ Хунгерман сказал о Бамбусе, что считает его значительнее Рильке. Но я 
не возражаю. Полный ожидания, я смотрю на певца Казановы и Магомета.

— Ну хорошо, — продолжает Хунгерман, но отвлекается: — Впрочем, откуда у тебя 
этот новый костюм?

— Я купил его сегодня на гонорар, полученный из Швейцарии, — отвечаю я с 
напускной скромностью павлина. — Это мой первый новый костюм, после того как я 
стал солдатом его величества. Не перешитый военный мундир, а настоящий, 
подлинно гражданский костюм! Инфляция кончена!

— Гонорар из Швейцарии? Значит, ты достиг уже интернациональной известности! 
Вот как! — говорит Хунгерман, он удивлен и уже раздосадован. — Из газеты?

Я киваю. Автор «Казановы» делает пренебрежительный жест.

— Ну ясно! Мои произведения, разумеется, не подходят для ежедневного 
употребления. Может быть, только для первоклассных журналов. Я имею в виду, что 
сборник моих стихов, к несчастью, вышел три месяца назад у Артура Бауера в 
Верденбрюке! Это просто преступление.

— Разве тебя принуждали?

— Морально — да. Бауер наврал мне, он хотел создать огромную рекламу, обещал 
выпустить одновременно с моей книжкой Мерике, Гете, Рильке, Стефана Георге и 
прежде всего Гельдерлина — и ни одного не выпустил, обманул.

— Зато он напечатал Отто Бамбуса.

Хунгерман качает головой.

— Бамбус — это, между нами, эпигон и халтурщик. Он мне только повредил. Знаешь, 
сколько Бауер продал моих книг? Не больше пятисот экземпляров!