видимо, тоже не понимает.

— Извините, — говорит она. — У меня еще очень много дел, я ведь скоро уезжаю.

— Скоро уезжаете?

— Ну да, — отвечает она удивленно.

— И вы ничего не помните? Ни об именах, которые ночью отпадают, ни о цветах, у 
которых есть голоса?

Изабелла с недоумением пожимает плечами.

— Стихи, — замечает она, улыбнувшись. — Я всегда любила поэзию. Но ведь стихов 
так много! Разве все запомнишь!

Я отступаю. Все складывается именно так, как я предчувствовал. Я выскользнул из 
ее рук, точно газета из рук уснувшей крестьянки. Она уже ничего не помнит. 
Словно она очнулась после наркоза. Время, проведенное здесь, в лечебнице, 
исчезло из ее памяти. Она все забыла. Она опять Женевьева Терговен и уже не 
знает, кто был Изабеллой. И она не лжет, я это вижу. Я потерял ее, не так, как 
боялся, — потому что она принадлежит к другим кругам общества, чем я, и 
возвратится туда, — а гораздо мучительнее, глубже и безвозвратнее. Она умерла. 
Она еще жива, и дышит, и прекрасна, но в тот миг, когда другое существо в ней 
вместе с болезнью исчезло, — она умерла, утонула навеки. Изабелла, чье сердце 
летело и цвело, утонула в Женевьеве Терговен, благовоспитанной девице из 
лучшего общества, которая со временем выйдет замуж за состоятельного человека и 
даже будет хорошей матерью.

— Мне пора, — говорит она. — Еще раз большое спасибо за вашу игру на органе.




x x x


— Ну? Что скажете? — спрашивает меня Вернике.

— Насчет чего?

— Пожалуйста, не прикидывайтесь дурачком. По поводу фрейлейн Терговен. Вы 
должны признать, что за эти три недели, когда вы ее не видели, она стала совсем 
другим человеком. Полная победа!

— И вы называете это победой?

— А как же иначе? Она возвращается в жизнь, все в порядке, то, что с ней было, 
исчезло, как дурной сон, она опять стала человеком, чего же вам еще? Вы видели 
ее. И что же?

— Да, — отвечаю я, — и что же?

Сестра с румяным крестьянским лицом подает бутылку вина и стаканы.

— А мы будем иметь удовольствие лицезреть и его преподобие господина викария 
Бодендика? — спрашиваю я. — Не знаю, крестил ли фрейлейн Терговен католический 
священник, но допускаю, ведь она из Эльзаса, и его преподобие будет тоже 
преисполнен ликования, что вы вырвали из великого хаоса овечку и вернули в его 
стадо!

Вернике ухмыляется.

— Его преподобие уже выразил свое удовлетворение. Вот уже неделя, как фрейлейн 
Терговен аккуратно посещает церковные службы.

«Изабелла! — думаю я. — Когда-то она знала, что Бог все еще висит на кресте и 
что его мучают не только неверующие. Она знала это и презирала сытых верующих, 
которые сделали из его страданий надежную синекуру».

— Она уже была и на исповеди? — спрашиваю я.

— Этого я не знаю. Возможно. Но разве человек должен исповедоваться в том, что 
он совершил, когда был душевнобольным? Меня, непросвещенного протестанта, в 
частности, очень интересует этот вопрос.

— Все зависит от того, что считать душевной болезнью, — с горечью замечаю я и 
смотрю, как этот страховой агент человеческих душ выпивает стакан 
Шлосс-Рейнгартсхаузена. — Мы, безусловно, понимаем это по-разному. А вообще, 
как можно исповедоваться в том, что человеком забыто? Ведь фрейлейн Терговен