многое забыла сразу.

Вернике наливает себе и мне.

— Выпьем, пока не пришел его преподобие. Может быть, аромат ладана — и святой 
аромат, но он испортит букет такого вина. — Вернике делает глоток, поводит 
глазами и говорит: — Сразу все забыла? Разве уж так сразу? По-моему, это в ней 
давно подготовлялось.

Он прав. Я тоже заметил. Бывали минуты, когда Изабелла, видимо, не узнавала 
меня. Я вспоминаю последнюю встречу и в бешенстве выпиваю стакан вина. Сегодня 
оно кажется мне безвкусным.

— Ведь это как подземные толчки, — спокойно продолжает Вернике, так упорно 
добивавшийся победы над болезнью, — как землетрясение в океане. Исчезают 
острова, даже целые материки, и возникают другие.

— А что, если произойдет вторичное землетрясение в океане? Все вернется на 
прежние места?

— Может случиться и так. Но это бывает, почти как правило, в других случаях, 
когда болезнь сопровождается усиливающимся идиотизмом. Вы же видели у нас и 
таких больных. Разве вы желали бы фрейлейн Терговен такой судьбы?

— Желаю ей самого лучшего, — отвечаю я.

— Ну вот!

Вернике наливает в стаканы остаток вина. А я думаю о безнадежно больных, 
которые стоят и лежат по углам своих комнат, у них слюна течет изо рта, и они 
ходят под себя.

— Конечно, я желаю ей, чтобы она никогда больше не болела, — говорю я.

— Трудно допустить, чтобы болезнь вернулась. Это тот случай, когда для 
излечения необходимо было устранить причины заболевания. Все шло очень удачно. 
И мать и дочь испытывают теперь то чувство, которое иной раз возникает при 
сходной ситуации, после смерти соответствующего лица: в каком-то смысле обе 
чувствуют себя обманутыми, обе как бы осиротели и поэтому стали друг другу 
ближе, чем до того.

Я с изумлением смотрю на Вернике. Никогда еще не видел я его столь поэтически 
настроенным. Но, конечно, он говорит все это не вполне серьезно.

— Сегодня за обедом вы получите возможность убедиться в моей правоте: мать и 
дочь выйдут к столу.

Мне очень хочется уйти, но что-то заставляет меня остаться. Если человеку 
представляется случай помучить себя, он не так легко откажется от этой 
возможности. Появляется Бодендик, он неожиданно человечен. Потом приходят мать 
и дочь, и начинается банальный разговор цивилизованных людей. Матери лет сорок 
пять, она довольно полная, шаблонно красивая и так и сыплет легковесными, 
закругленными фразами. На все она сразу и не задумываясь находит ответ.

Я наблюдаю за Женевьевой. На краткий миг мне чудится, будто сквозь ее 
теперешние черты, как сквозь черты утопленницы, вдруг проступает ее прежнее, 
взволнованное, безумное, любимое мною лицо; но его тут же смывает плещущая вода 
болтовни о санатории, оборудованном по последнему слову медицины — обе дамы 
упорно называют лечебницу санаторием, — о живописных окрестностях, о нашем 
старинном городе, о всяких дядях и тетках, находящихся в Страсбурге и Голландии,
 о трудных временах, необходимости религиозной веры, качестве лотарингских вин 
и прекрасном Эльзасе. И ни слова о том, что когда-то меня так взволновало и 
потрясло. Все как бы опустилось на дно, словно его никогда и не было. Я скоро 
откланиваюсь.

— Прощайте, фрейлейн Терговен, — говорю я. — Вы, кажется, уезжаете на этой 
неделе. Она кивает.

— Разве вы сегодня вечером еще разок не заглянете к нам? — спрашивает меня 
Вернике.

— Да, я приду к вечерней службе.

— А потом зайдите ко мне, выпьем. Вы не откажетесь, сударыни?

— С удовольствием, — отвечает мать Изабеллы. — Мы все равно будем в церкви.