вернуться к обелиску.

Кнопф смотрит на меня, вытаращив глаза.

— На мой собственный памятник? Вы спятили. Сколько он теперь стоит?

— По курсу доллара на сегодняшний вечер — девять миллиардов.

— И на него я буду мочиться?

Кнопф обводит глазами двор, потом, пошатываясь и ворча, уходит к себе. То, что 
не удавалось никому, сделало простое понятие собственности! Фельдфебель 
пользуется теперь своей уборной. Вот и говори тут о коммунизме! Собственность 
рождает стремление к порядку!

Я стою еще некоторое время во дворе и размышляю: ведь природе понадобились 
миллионы лет, чтобы, развиваясь от амебы, через рыбу, лягушку, позвоночных и 
обезьян, создать старика Кнопфа, существо, набитое физическими и химическими 
шедеврами, обладающее системой кровообращения, совершенной до гениальности, 
механизмом сердца, на который хочется молиться, печенью и двумя почками, в 
сравнении с которыми заводы ИГ Фарбениндустри — просто халтура; и это в течение 
миллионов лет тщательно усовершенствуемое чудесное существо отставной 
фельдфебель Кнопф — создано было лишь для того, чтобы прожить на земле весьма 
недолгий срок, терзать деревенских парнишек и затем, получив от государства 
довольно приличную пенсию, предаться пьянству! Действительно, Господь Бог иной 
раз усердно трудится, а получается пшик!

Покачивая головой, я включаю свет в своей комнате и смотрюсь в зеркало. Вот еще 
один шедевр природы, который тоже хорошенько не знает, что ему с собою делать. 
Я выключаю свет и раздеваюсь в темноте.




XXIII



По аллее мне навстречу идет молодая особа. Воскресное утро, и я уже видел ее в 
церкви. На ней светлый изящный костюм, маленькая серая шляпка и замшевые серые 
туфли. Ее зовут Женевьева Терговен, и она мне кажется странно чужой.

Она была в церкви с матерью. Я ее видел, видел Бодендика, а также Вернике, 
который не в силах скрыть свое торжество. Я обошел весь сад и уже перестал 
надеяться, что увижу ее, и вдруг Изабелла одна идет мне навстречу по аллее, где 
листья уже почти облетели. Вот она, тонкая, легкая, элегантная, я гляжу на нее, 
и ко мне снова возвращаются вся былая тоска по ней и блаженная радость, и моя 
кровь кипит. Я не в силах говорить. Я знаю от Вернике, что она теперь здорова, 
мрачные тени развеялись, да я и сам чувствую это: она вдруг очутилась тут, 
совсем другая, чем раньше, но она тут вся, уже никакая болезнь не стоит между 
нами, из моих глаз и рук рвется на волю вся полнота моей любви, и 
головокружение, как смерч, поднимается по моим артериям и охватывает мозг. Она 
смотрит на меня.

— Изабелла, — говорю я. Она снова смотрит на меня, между глаз ложится морщинка.

— Простите? — спрашивает она. Я не сразу понимаю, в чем дело. Мне кажется, я 
должен ей напомнить прошлое.

— Изабелла, — снова говорю я. — Разве ты меня не узнаешь? Я Рудольф.

— Рудольф? — повторяет она. — Рудольф? Простите, как вы сказали?

Я смотрю на нее с изумлением.

— Мы ведь с вами много раз беседовали, — говорю я наконец.

Она кивает.

— Да, я долго прожила здесь. И многое забыла, извините меня. А вы тоже здесь 
давно?

— Я? Да я тут у вас никогда и не жил! Я приходил сюда только играть на органе. 
А потом…

— На органе, вот как, — вежливо отвечает Женевьева Терговен. — В часовне. Как 
же, помню. Простите, что я на минуту забыла об этом. Вы очень хорошо играли. 
Большое спасибо.

Я стою перед ней с идиотским видом. И не понимаю, почему не ухожу. Женевьева,