По лицу Карла пот буквально льется струями. К собутыльникам вернулся дар речи.

— Попыток было только две, — заявляют они. Вспыхивает спор. Я не слушаю. Мне 
кажется, я на другой планете. Это ощущение вспыхивает на миг, очень яркое и 
нестерпимое, и я рад, когда оказываюсь снова в силах прислушаться к спорящим 
голосам. Но тюлень воспользовался создавшимся положением: он согласен на третью 
попытку, если пари будет перезаключено на новых условиях — а именно тридцать 
против семидесяти в его пользу. Карл, обливаясь потом, на все согласен. 
Насколько я понимаю, он ставит половину всей мастерской, включая и машину для 
скоростного подшивания подметок.

— Пойдемте, — шепчет он мне. — Поднимитесь со мной наверх! Мы должны уговорить 
ее! Она нарочно это сделала.

Мы взбираемся по лестнице. Оказывается, фрау Бекман поджидала Карла. Она лежит 
в своем кимоно с фениксом на кровати, взволнованная, удивительно красивая — для 
тех, кто любит толстых женщин, — к тому же она в полной боевой готовности.

— Клара, — шепчет Карл. — Зачем? Ведь ты сделала это нарочно!

— Вот как! — восклицает фрау Бекман.

— Определенно! Я знаю. Но, клянусь тебе…

— Не клянись, клятвопреступник! Ты, негодяй, спал с кассиршей из 
«Гогенцоллерна»! Ты омерзительная свинья!

— Я? Какое вранье! Кто тебе сказал!

— Вот видишь, ты сознаешься?

— Я сознаюсь?

— Ты только что сознался! Спросил, кто мне сказал. Кто же мне может сказать, 
если этого не было?

Я с состраданием смотрю на великого пловца Карла Бриля. Он не боится самой 
ледяной воды, но сейчас он, без сомнения, погиб. На лестнице я посоветовал ему 
не допускать словесных препирательств, а просто на коленях вымаливать у фрау 
Бекман прощение и ни в чем не сознаваться. А вместо того он начинает упрекать 
ее по поводу какого-то господина Клетцеля. В ответ она наносит ему ужасный удар 
по переносице. Карл отскакивает и хватается за свой толстый нос, проверяя, идет 
ли кровь, и нагибается с воплем ярости, чтобы в качестве старого борца схватить 
фрау Бекман за волосы, сорвать ее с постели, стать ногой на ее затылок и 
обработать ее мощные окорока своим тяжелым ремнем. Я даю ему пинок средней силы,
 он повертывается, готовый напасть и на меня, видит мой многозначительный 
взгляд, мои поднятые руки и беззвучно шепчущие губы и приходит в себя, его 
бешенство угасло. В карих глазах снова вспыхивает человеческий разум. Он 
коротко кивает, причем кровь хлещет у него из носу, снова повертывается и 
опускается на пол перед кроватью фрау Бекман, восклицая:

— Клара! Я ни в чем не повинен. Но все-таки прости меня!

— Свиненок! — кричит она. — Ты вдвойне свиненок! Мое кимоно!

Она отдергивает дорогое кимоно.

— Лжешь, проклятый! — заявляет она. — А теперь еще это!

Я замечаю, что Карл, как человек честный и простой, ожидал немедленной награды 
за свое стоянье на коленях и теперь опять готов прийти в ярость. Если он, при 
том, что у него из носу течет кровь, начнет борьбу, все пропало. Фрау Бекман 
еще, может быть, простит ему кассиршу из «Гогенцоллерна», но испорченное кимоно 
— никогда.

Я сзади наступаю ему на ногу, сжимаю рукою плечо, чтобы он не поднялся, и 
говорю:

— Фрау Бекман, он не виноват! Он пожертвовал собою ради меня.

— То есть как?

— Ради меня, — повторяю я. — Среди однополчан это бывает…

— Что? Знаю я вас, с вашим проклятым военным товариществом, вы лгуны и негодяи… 
И вы хотите, чтобы я вам поверила?

— Да, пожертвовал, — повторяю я. — Он меня с кассиршей познакомил, вот и все.

Фрау Бекман выпрямляется, глаза у нее сверкают.