— Смотри, не посади масляное пятно на свои шелковые лацканы, говорю я. — Когда 
ешь шпроты, легко капнуть.

— Ты прав. — Георг снимает смокинг. — Никогда не следует искушать свое счастье. 
Еще одно ценное правило.

Он снова берется за шпроты.

— Почему бы тебе не написать целой серии правил для календарей? — с горечью 
спрашиваю я этого легкомысленного чревовещателя жизненной мудрости. — Жаль, 
когда подобные пошлости бросаются просто так, на ветер.

— Дарю их тебе. Для меня это стимулы, а не пошлости. Тот, кто от природы 
меланхолик да еще занимается нашей профессией, должен делать все возможное, 
чтобы подбодрить себя, и при этом не следует быть слишком разборчивым. Вот тебе 
еще одно правило.

Я вижу, что мне очень трудно его переспорить, и, опустошив банку со шпротами, 
удаляюсь в свою комнату. Но я и тут не могу излить свои чувства даже на клавиши 
рояля — ведь во дворе умирает или уже умер фельдфебель; а траурные марши — 
только их можно было бы сейчас играть — и без того звучат у меня в душе.




XXII



В спальне старика Кнопфа вдруг появляется призрак. Проходит некоторое время, и 
я в отраженном полуденном свете узнаю фельдфебеля. Итак, он еще жив, встал с 
постели и дотащился до окна. Серо-седая голова, серая ночная сорочка, глаза 
тупо уставились на мир за окном.

— Взгляни-ка, — говорю я Георгу. — Не желает он умирать в сточной канаве, 
старый боевой конь хочет в последний раз взглянуть туда, где находится 
верденбрюкский водочный завод.

Мы наблюдаем за ним. Усы у него печально свисают с губы, точно блеклый 
кустарник. Глаза тусклые, свинцового цвета. Он некоторое время бессмысленно 
смотрит в окно, затем отворачивается.

— Это был его последний взгляд, — говорю я. — Как трогательно, что даже такой 
очерствевший, бесчеловечный живодер еще раз хочет взглянуть на мир, прежде чем 
покинуть его навсегда. Вот тема для нашего поэта Хунгермана — он ведь пишет на 
социальные темы.

— А Кнопф бросает второй взгляд, — говорит Георг.

Я встаю из-за аппарата «престо», на котором размножаю каталог для нашего 
представителя, и возвращаюсь к окну. Фельдфебель снова стоит у окна. Сквозь 
отсвечивающие стекла мы видим, как он подносит что-то ко рту и пьет.

— Лекарство! — замечаю я. — Удивительно, что даже такая развалина все же 
цепляется за жизнь.

— И вовсе это не лекарство, — отвечает Георг, у которого зрение лучше моего. — 
Лекарство не продается в бутылках из-под водки.

— Что?

Мы открываем наше окно. Отражения исчезают, и я убежден, что Георг прав: старик 
Кнопф хлещет водку из явно водочной бутылки.

— Удачная идея жены, — говорю я, — налить ему воды в бутылку из-под водки, 
чтобы он пил ее. Водки у него в комнате больше нет; ведь все обыскали сверху 
донизу.

Георг качает головой.

— Будь там вода, он давно бы вышвырнул бутылку в окно. За все время, что я знаю 
старика, он употреблял воду только для умывания, да и то неохотно. Это водка, 
несмотря на все обыски, он ее где-то припрятал, а перед тобой, Людвиг, высокий 
пример того, как человек мужественно идет навстречу своей судьбе. Старый 
фельдфебель падет смертью храбрых на поле боя, сжимая рукой горло врага.

— Может быть, позвать его жену?

— Ты думаешь, ей удастся отнять у него бутылку?