дома, акции, вложить в производство фильмов, — но только им это сделать легче, 
чем нам.

Он любовно рассматривает фотографию из жизни Голливуда. Это бал неописуемой 
элегантности. На мужчинах, подобно Георгу, смокинги и фраки.

— Когда у тебя наконец будет фрак? — спрашиваю я.

— После того, как я побываю на первом балу в смокинге. Для этого я удеру в 
Берлин. На три дня. В один прекрасный день, когда инфляция кончится и деньги 
опять станут деньгами, а не водой. Пока я, как видишь, готовлюсь.

— Тебе еще нужны лакированные туфли, — заявляю я, почему-то раздраженный 
самодовольством этого светского льва.

Георг извлекает из жилетного кармана знаменитую золотую монету в двадцать марок,
 подбрасывает ее и безмолвно опускает в карман. Я разглядываю его, и меня 
гложет зависть. А он сидит с беззаботным видом, из бокового кармана торчит 
сигарета, и она не будет горька, словно желчь, как сигара, поднесенная мне 
Вернике. На той стороне улицы живет Лиза, и она влюблена в него просто потому, 
что он родился в семье, имевшей торговое дело, а ее отец существовал на 
случайные заработки. Она девочкой восхищалась Георгом, его белым отложным 
воротником и матросской шапочкой на тогда еще густых кудрях; а ей приходилось 
донашивать платья, перешитые из материнских. Так это восхищение в ее душе и 
осталось. Георгу уже не нужно делать никаких дополнительных усилий, чтобы 
покорить ее. Лиза, вероятно, даже не замечает, что он облысел: для нее он все 
тот же буржуазный принц в матросском костюмчике.

— Тебе-то хорошо, — говорю я.

— Это заслуженно, — отвечает Георг и захлопывает модный журнал. Затем берет с 
подоконника банку шпротов и указывает на полбулки и кусок масла.

— Как ты насчет того, чтобы скромно поужинать, наблюдая ночную жизнь заурядного 
города?

Это те самые шпроты, от созерцания которых в витрине на Гроссештрассе у меня 
слюнки потекли. А сейчас я их видеть не могу.

— Удивляюсь тебе, — говорю я. — Почему ты ужинаешь? Почему, имея столь 
роскошный смокинг, не «динируешь» в бывшем отеле «Гогенцоллерн» или теперешнем 
«Рейхсгофе»? Икра и устрицы?

— Люблю контрасты, — заявляет Георг. — Разве я мог бы иначе жить, оставаясь 
только торговцем надгробиями, тоскующим по высшему обществу?

Он стоит у окна во всей своей красе. С той стороны улицы вдруг доносится 
хриплое восторженное восклицание. Георг повертывается анфас и засовывает руки в 
карман, чтобы лучше был виден белый жилет. А Лиза тает, насколько она может 
таять. Она завертывается в кимоно, исполняет нечто вроде арабского танца, 
сбрасывает кимоно и вдруг, нагая, выступает темным силуэтом на фоне освещенного 
окна, снова набрасывает кимоно, ставит лампу рядом с собой, и вот она опять 
перед нами — смуглая и горячая, вся покрытая летящими журавлями, и на ее жадных 
губах появляется белозубая улыбка, словно она держит во рту гардению. Георг 
принимает поклонение, точно паша, и предоставляет мне принимать участие в этой 
сцене, как будто я евнух, который в счет не идет. Этим мгновением он снова 
надолго закрепляет в душе Лизы образ мальчика в матроске, некогда столь 
импонировавшего оборванной девчонке. Притом Лизу, которая чувствует себя как 
дома в «Красной мельнице» среди спекулянтов, смокингом не удивишь; но на Георге 
это, конечно, нечто совсем другое. Он — как чистое золото.

— Тебе хорошо, — повторяю я, — и все дается легко. Ризенфельд мог бы себе 
перегрызть артерии, писать сколько угодно стихов, пустить прахом свой гранитный 
завод — он все равно не добился бы того, чего ты добиваешься, просто позируя, 
как манекен.

Георг кивает.

— Это секрет. Но тебе я его открою: никогда не предпринимай никаких сложных 
ходов, если того же можно достичь гораздо более простыми способами. Это одно из 
самых мудрых правил жизни. Применять его на деле очень трудно. Особенно 
интеллигентам и романтикам.

— А что нужно еще?

— Ничего. Но никогда не изображай из себя духовного Геркулеса, если можно 
достичь того же с помощью новых брюк. Тогда ты не раздражаешь другого человека, 
ему не нужно делать усилия, чтобы дотянуться до тебя, ты сохраняешь спокойствие 
и непринужденность, а то, что является предметом твоего желания, выражаясь 
образно, само дается тебе в руки.