— Вот видите! — Вернике снова потирает руки. — После первого сильного шока это 
же очень радостное явление…

— А шок тоже один из необходимых моментов в вашем способе лечения?

Я вспоминаю состояние Изабеллы, которая сидит в своей комнате.

— Поздравляю, — говорю я.

Вернике настолько занят успехами своего метода, что не замечает иронии.

— После первой же беглой встречи с матерью и соответствующей обработки все, 
разумеется, опять вернулось; но это и входило в мои намерения — и с тех пор я 
стал питать большие надежды. Вы сами понимаете, теперь мне не нужно ничего, что 
могло бы отвлечь…

— Понимаю. Нужен не я.

Вернике кивает.

— Я знал, что вы поймете! В вас тоже ведь есть некоторая любознательность 
исследователя. Какое-то время вы были очень полезны, но теперь… да что это с 
вами? Вам слишком жарко?

— Сигара. Слишком крепкая.

— Напротив, — возражает неутомимый исследователь. — У этих бразильских только 
вид такой, а на самом деле легче не бывает.

Как сказать, думаю я и откладываю это курево в сторону.

— Человеческий мозг! — восклицает Вернике почти мечтательно. Раньше мне 
хотелось стать матросом, путешественником, исследователем первобытного леса — 
смешно! А ведь величайшие приключения таятся здесь! — И он стучит себя по лбу.
 — Мне кажется, я и раньше вам это говорил!

— Да, — отвечаю я, — и не раз.




x x x


Зеленая скорлупа каштанов шуршит под ногами. Влюблен, как мальчишка, как идиот, 
думаю я; что тут способен понять такой вот обожатель фактов? Если бы все было 
так просто! Я выхожу за ворота и почти сталкиваюсь с женщиной, идущей мне 
навстречу. На ней меховое манто, и она, видимо, не принадлежит к персоналу 
лечебницы. В темноте я вижу лишь бледное, точно стертое лицо, и меня обдает 
струёй духов.

— Кто эта женщина? — спрашиваю я сторожа.

— Какая-то дама к доктору Вернике. Она уже не в первый раз приходит сюда. 
Кажется, у нее тут больная.

Мать, думаю я, и все же надеюсь, что это не она. Я останавливаюсь и издали 
смотрю на здание лечебницы. Мной овладевает ярость, гнев за то, что я оказался 
в смешном положении, потом они сменяются убогой жалостью к себе, а в конце 
концов остается только ощущение беспомощности. Я прислоняюсь к каштану, ощущаю 
прохладу его ствола и уже не знаю, чего хочу и чего желаю.

Иду дальше, и постепенно мне становится легче. Пусть они говорят, Изабелла, 
думаю я, пусть смеются над нами, пусть считают идиотами. Ты, сладостная, 
любимая, жизнь моя, создание вольное и летящее, но ступающее уверенно там, где 
другие тонут, и парящее там, где другие топают чугунными сапожищами, ты, 
запутавшаяся в паутине и изранившая себя о границы, которых другие даже не 
замечают, — зачем люди пристают к тебе? Зачем они так жадно стремятся вернуть 
тебя обратно в наш мир, почему не оставляют тебе твое мотыльковое бытие по ту 
сторону всякой причины и следствия, времени и смерти? Что это, ревность? Или 
полное непонимание? А может быть, Вернике прав, утверждая, что он должен спасти 
тебя, пока тебе не станет хуже, — спасти от безыменных страхов, которые 
предстояли тебе, еще более сильные, чем вызванные в твоей душе им самим, спасти 
от жабьего угасания в сумеречном тупоумии? Но уверен ли он, что это в его 
силах? Уверен ли, что как раз этими попытками спасения не погубит тебя 
окончательно или толкнет раньше времени к тому, от чего хотел бы спасти? Кто 
знает? И что этот горе-исследователь, этот собиратель бабочек знает о полете, о 
ветре, об опасностях и восторгах дней и ночей вне пространства и времени? Разве 
он провидит будущее? Разве он пил луну? Разве слышал, как кричат растения? Он