смеется над этим! Для него все это только реакция, отвлекающая от воспоминаний 
о грубом, животном эпизоде, свидетельницей которого была его пациентка! Разве 
он бог и знает наверное то, что должно произойти? Много ли он знал обо мне? Что 
мне было бы полезно слегка влюбиться? А что я сам знаю на этот счет? Вот 
чувство мое прорвалось и льется потоком, и нет ему конца, а я разве мог ожидать,
 что так будет? Разве можно так предаться другому человеку? И я сам все вновь 
не отстранял от себя это чувство — еще в те недавние дни, которые теперь горят 
на горизонте, как недосягаемый закат? Впрочем, зачем я жалуюсь? Чего боюсь? 
Ведь все может еще наладиться, Изабелла будет здорова и…

Тут я запинаюсь. А что тогда? Разве она не уедет отсюда? Разве тут же не 
появится мать — эта дама в меховом манто, благоухающая тонким ароматом духов, с 
поддерживающей ее родней и с определенными притязаниями на свою дочь? Разве 
тогда дочь не будет потеряна для меня, человека, который не в состоянии скопить 
денег хотя бы на новый костюм? И, может быть, я только из-за этого чувствую в 
душе такое смятение? Из тупого эгоизма? А все остальное — только бутафория?

Я вхожу в винный погребок. Там сидят несколько шоферов, волнистое зеркало 
буфетной стойки возвращает мне мое вытянутое лицо, а передо мною под стеклом 
лежит с десяток засохших бутербродов с сардинками, у которых от старости хвосты 
поднялись кверху. Я выпиваю стаканчик водки, и мне кажется, будто в моем 
желудке глубокое болезненное отверстие. Я съедаю несколько бутербродов с 
сардинками и еще несколько — со старым, выгнувшимся дугою швейцарским сыром. 
Вкус у них отвратительный, но я запихиваю их себе в рот, потом съедаю еще 
сосиски — до того красные, что они вот-вот заржут, но чувствую себя все 
несчастнее и холоднее и, кажется, готов сожрать буфетную стойку.

— Ну, приятель, и аппетит же у вас, — говорит хозяин.

— Да, — соглашаюсь я. — У вас есть еще что-нибудь?

— Гороховый суп. Густой гороховый суп, и если вы туда еще накрошите хлеба…

— Хорошо, дайте мне гороховый суп.

Я проглатываю суп, и хозяин приносит мне в виде бесплатной добавки ломоть хлеба 
со свиным салом. Уничтожаю и это и чувствую себя еще голоднее и несчастнее. 
Шоферы начинают интересоваться мной.

— Я знал человека, который мог в один присест съесть тридцать крутых яиц, — 
говорит один из них.

— Исключено. Он бы умер, это доказано наукой.

Я сердито смотрю на поклонника науки.

— А вы видели, чтобы от этого человек умер? — спрашиваю я.

— Да уж это бесспорно, — отвечает он.

— Совсем не бесспорно! Наукой доказано только то, что шоферы рано умирают.

— Как так?

— Пары бензина. Постепенное отравление.

Появляется хозяин и приносит что-то вроде итальянского салата. Его сонливость 
уступила место чисто спортивному интересу. Откуда у него этот салат с майонезом,
 остается загадкой, и салат даже свежий. Может быть, он пожертвовал частью 
собственного ужина? Я уничтожаю и его, потом ставлю точку, хотя в желудке жжет, 
он как будто все еще пуст и голод ничуть не утолен.

Улицы серы и тускло освещены. Всюду стоят нищие. Это не те нищие, каких мы 
знали раньше; теперь видишь среди них инвалидов войны и трясунов, безработных и 
стариков — тихих людей, чьи лица напоминают смятую бесцветную бумагу. Мне вдруг 
становится стыдно за то, что я так бессмысленно жрал. Если бы все проглоченное 
поделить между двумя-тремя из этих людей, они хоть на один вечер были бы сыты, 
а меня голод мучил бы так же, как и сейчас. Вынимаю из кармана остаток денег и 
раздаю. Их уже маловато, но я себя не обкрадываю: завтра, в десять часов утра, 
когда объявят новый курс доллара, деньги все равно будут стоить на одну 
четверть дешевле, чем сегодня. К осени скоротечная чахотка немецкой марки 
развивается с удесятеренной силой. Нищим это известно, и они тут же исчезают, 
ибо дорожат каждой минутой: за один час стоимость супа могла уже подняться на 
несколько миллионов марок. Все зависит от того, придется ли владельцу 
ресторанчика делать завтра закупки или нет, а также насколько он гешефтмахер 
или сам жертва. Если он жертва, то он все равно что манна небесная для более 
мелких жертв, ибо опаздывает с повышением цен.

Иду дальше. Из городской больницы выходят несколько человек. Они ведут женщину, 
правая рука которой в шине. Меня обдает запахом перевязочных материалов.