— Вы видели фрейлейн Терговен? — спрашивает он.

— В церкви. А так — нет.

Он кивает.

— Можете пока о ней больше не заботиться.

— Отлично, — говорю я. — Какие будут дальнейшие приказания?

— Не говорите глупостей! Это не приказания. Я делаю для своих больных то, что 
считаю нужным. — Он внимательно смотрит на меня. — Да вы уж не влюбились ли?

— Влюбился? В кого же?

— В фрейлейн Терговен. В кого же еще? Ведь она прехорошенькая, черт побери! О 
такой возможности я во всей этой истории и не подумал!

— Я тоже. Но в какой же истории?

— Ну тогда все в порядке. — Он смеется. — А кроме того, это было бы для вас 
отнюдь не вредно.

— Вот как? — отвечаю я. — До сих пор я полагал, что только Бодендик выступает 
здесь в роли заместителя Господа Бога. А теперь, оказывается, еще и вы. И вам 
точно известно, что вредно и что нет? Да?

Вернике молчит.

— Значит, все-таки, — замечает он через мгновение. — Ну что ж! Жаль, что я иной 
раз не мог вас подслушать. Именно вас! Вот уж, верно, были идиотские диалоги! 
Возьмите сигару. Вы заметили, что уже осень?

— Да, — отзываюсь я. — Насчет осени я могу с вами согласиться.

Вернике протягивает мне ящик с сигарами. Я беру одну, так как не желаю слышать 
разговоров о том, что, отказываясь, только расписываюсь в своей влюбленности. Я 
чувствую себя вдруг таким несчастным, что тошнит от тоски. Однако я закуриваю 
сигару.

— Я, как видно, должен вам все же дать некоторые объяснения, — говорит Вернике.
 — Мамаша! Она опять пробыла тут два вечера. Наконец-то судьба сломила ее. 
Ситуация такова; муж рано умер, осталась вдова, молодая, красивая; друг дома, в 
которого, видимо, давно и отчаянно втюрилась и дочь; мать и друг ведут себя 
неосторожно, дочь ревнует, застает их в весьма интимную минуту, может быть, уже 
давно выслеживала их, вы понимаете?

— Нет, — отвечаю я. Все это мне так же противно, как вонючая сигара Вернике.

— Значит, вот начало, — со смаком продолжает Вернике. — Отсюда ненависть дочери,
 отвращение, комплекс, поиски спасения в раздвоении личности, в том именно типе 
раздвоения, при котором избегают всякой реальности и живут в мире грез. Мамаша 
вдобавок выходит замуж за друга дома, наступает катастрофа. Теперь вам понятно?

— Нет.

— Ведь это же так просто, — нетерпеливо говорит Вернике. — Было очень трудно 
добраться до первопричины, но теперь… — Он потирает руки. — Да еще, к счастью, 
второго мужа матери, бывшего друга дома, его звали Ральф или Рудольф, что-то в 
этом роде, — уже нет в живых и он не блокирует сознания. Скончался три месяца 
назад, за две недели до этого попал в автомобильную катастрофу, — словом, мертв,
 следовательно, причина заболевания устранена, путь свободен; ну теперь-то вы 
наконец сообразили, что к чему?

— Да, — отвечаю я, и мне хочется запихать в глотку этому веселому исследователю 
тряпку с хлороформом.

— Вот видите! Сейчас весь вопрос в том, как все это разрешится. Мать, которая 
вдруг перестает быть соперницей, тщательно подготовленная встреча, — я уже 
целую неделю внушаю матери… и все отлично наладится. Вы же видели, сегодня 
вечером фрейлейн Терговен опять была у вечерни…

— И вы считаете, что вернули ее церкви? Именно вы, атеист, а не Бодендик?

— Вздор! — восклицает Вернике, несколько раздраженный моим тупоумием. — Дело же 
вовсе не в этом! Я хочу сказать, что она становится менее замкнутой, более 
свободной, — разве и вы не заметили, когда были здесь в последний раз?

— Да, заметил.