бы тогда даже похвастаться генерал-лейтенантом.

Оскар шокирован.

— Но, господин Кроль, — замечает он с кротким укором. — Это же была бы подделка.
 Может быть, даже надругательство над покойниками…

— Надругательством это можно было бы считать лишь в том случае, если бы вы 
мертвого майора выдали, скажем, за капитана или лейтенанта, — вставляю я. — Но 
если бы вы на денек выдали солдата за генерала, никакой беды бы не случилось.

— Вы могли бы поставить кресты на пустых могилах, — добавляет Георг. — Тогда бы 
о надругательстве и речи быть не могло.

— Все равно это была бы подделка, и она могла бы еще обнаружиться, — возражает 
Оскар. — Ну, скажем, сболтнули бы могильщики. А тогда что? Да и потом — 
поддельный генерал? — Его как бы всего передернуло. — Кайзер, без сомнения, 
знал всех своих генералов.

Мы этого не уточняем. Оскар тоже.

— И знаете, что тут было самое смешное? — спрашивает Оскар.

Мы молчим. Вопрос явно риторический и не требует ответа.

— За день до посещения стало известно, что все отменяется. Его величество 
вообще не приедет. А мы посадили целое море примул и нарциссов.

— Ну, и что же дальше, вернули вы друг другу покойников, которыми обменялись? — 
спросил Георг.

— Это была бы слишком большая возня. Да и в бумагах уже все изменили. И родным 
послали извещения о том, что их покойники переселены. Такие вещи происходили 
довольно часто. Попадет кладбище в зону огня, и потом начинай все с начала. В 
бешенстве был только комендант третьего кладбища. Он даже попытался вломиться 
ко мне со своим шофером, чтобы отобрать ящики с водкой. Но я уже давно их 
хорошенечко припрятал. В пустой могиле. — Оскар зевнул. — Да, славное было 
время! В моем ведении находилось несколько тысяч могил. А сейчас… — он 
вытаскивает из кармана бумажку, — два надгробных камня средней величины с 
мраморными досками, и, увы, это все, господин Кроль.




x x x


Я прохожу темнеющим больничным садом. Изабелла после долгого перерыва сегодня 
вечером опять пошла в церковь. Я ищу ее, но не могу найти. Зато встречаю 
Бодендика, от него пахнет ладаном и сигарами.

— Кто вы в данное время? — спрашивает он. — Атеист, буддист, скептик или уже 
вступили на путь, ведущий обратно к Богу?

— Каждый неизменно находится на пути к Богу, — устав от борьбы, отвечаю я. — 
Весь вопрос в том, что человек под этим разумеет.

— Браво, — отвечает Бодендик. — Впрочем, вас ищет Вернике. Почему, собственно, 
вы так яростно противитесь столь простому чувству, как вера?

— Потому, что на небе больше радости об одном борющемся скептике, чем о 
девяноста девяти викариях, которые с детства поют осанну, — заявляю я.

Бодендик ухмыляется. Спорить с ним мне не хочется. Я вспоминаю о его подвигах в 
кустах возле церкви Святой Марии.

— Когда я увижу вас в исповедальне? — спрашивает он.

— Тогда же, когда и двух грешников, пойманных вами за церковью.

Он смущен.

— Значит, вы осведомлены об этом? Нет, не тогда. Вы придете добровольно! И не 
ждите слишком долго.

Я ничего не отвечаю, и мы сердечно прощаемся. Иду к Вернике, и осенние листья 
носятся в воздухе, точно летучие мыши. Всюду пахнет землею и осенью. Куда же 
делось лето? — думаю я. Кажется, будто его и не было.

Вернике откладывает в сторону пачку бумаг.