Мы с Георгом растерянно переглядываемся. Может быть, Оскар-плакса и впрямь 
неудавшийся поэт?

— И давно у вас такие мысли? — спрашиваю я. — Это самое «умри и возродись»?

— Более или менее. Во всяком случае, бессознательно уже давно. А разве у вас, 
господа, нет этого чувства?

— У нас оно бывает эпизодически, — отвечаю я. — И главным образом перед едой.

— Однажды нам объявили о приезде его величества, — мечтательно вспоминает Оскар.
 — Боже, что тут началось! К счастью, поблизости находились еще два кладбища, и 
мы могли у них подзанять…

— Чего подзанять? — спрашивает Георг. — Красивые барельефы? Или цветы?

— Ах, с этим все было в порядке. В истинно прусском духе, понимаете? Нет, 
другое, трупы.

— Трупы?

— Разумеется, трупы! Понятно, не сами трупы, а то, чем они были прежде. Мелких 
пешек, конечно, на каждом кладбище было в избытке; ефрейторов, унтер-офицеров, 
фельдфебелей, лейтенантов — тоже; но вот с более высокими чинами возникли 
трудности. У моего коллеги на соседнем кладбище имелось, например, три майора; 
у меня — ни одного. Зато у меня было два подполковника и один полковник. И я 
выменял у него одного подполковника на двух майоров. И получил еще жирного гуся 
в придачу — столь позорным казалось моему коллеге не иметь ни одного 
подполковника. Он просто не представлял себе, как посмотрит в глаза его 
величеству, если у него не окажется ни единого подполковника.

Георг прикрывает лицо рукой.

— Мне даже сейчас страшно об этом подумать.

Оскар кивает и закуривает тонкую сигару.

— Но все это еще пустяки в сравнении с положением коменданта третьего кладбища,
 — неторопливо продолжает Оскар. — У того в ассортименте вообще не было ничего 
стоящего. Хоть бы один майор! А лейтенантов хоть пруд пруди. Он был прямо в 
отчаянии. У меня же выбор оказался очень богатый, и я в конце концов обменял 
одного из майоров, полученных за моего подполковника, на двух капитанов и 
одного кадрового фельдфебеля — скорее, разумеется, из любезности. Капитанов у 
меня самого было сколько хочешь; только кадровики попадались очень редко. Вы 
знаете, эти свиньи обычно отсиживаются подальше от передовой и почти никогда не 
участвуют в боях; потому они и относятся к людям, как живодеры… Так вот, я взял 
этих трех из желания оказать любезность своему коллеге, да и мне было приятно 
заполучить кадрового барана, который уже лишился возможности реветь.

— А генерала у вас не было? — спрашиваю я.

Оскар мотает головой.

— Убитый генерал — это такая же редкость, как… — он ищет подходящего сравнения.
 — Вы не коллекционируете жуков?

— Нет, — отозвались Георг и я в один голос.

— Жаль, — замечает Оскар. — Так вот, это такая же редкость, как гигантский 
жук-рогач, Lucanus cervus, или если вы коллекционируете бабочек, — то как 
Мертвая голова. Разве возможна была бы тогда война? Достаточно сказать, что и 
мой полковник был убит не на фронте, а умер от удара. Но полковник… — 
Оскар-плакса вдруг усмехается. Эта улыбка кажется очень неожиданной: дело в том,
 что от постоянного плача лицо его украсилось глубокими складками, благодаря 
чему он стал даже похож на легавую и на его физиономии утвердилось выражение 
унылой торжественности.

— Итак, выясняется, что третьему коменданту необходим штабной офицер. Он 
предлагал мне за это все, что угодно. Но у меня комплект был полный; имелся 
даже кадровый фельдфебель, которому я отдал отличную могилу на очень видном 
месте. В конце концов я все же уступил — за тридцать шесть бутылок 
первоклассной русской водки. К сожалению, мне пришлось отдать моего полковника, 
а не подполковника. Тридцать шесть бутылок, господа! Вот почему я до сих пор 
предпочитаю водку. А здесь ее, конечно, нигде не достанешь.

В качестве эрзаца Оскар решает выпить еще стаканчик нашей.

— Зачем вы с этими трупами столько хлопот себе наделали? — спрашивает Георг. — 
Поставили бы несколько крестов с вымышленными именами и званиями — и все. Могли