Ей предлагалось явиться в час ночи в кусты позади церкви Святой Марии, дабы 
вступить там в половую связь за вознаграждение в десять миллионов марок. 
Бодендик выследил поджидавших, словно индейцев, и, внезапно появившись перед 
ними, двоих столкнул лбами, а третьему, пытавшемуся удрать, дал такой свирепый 
пинок в зад, что тот взмыл в воздух и едва уцелел. Лишь после этого Бодендик, 
который умел быстро выжимать признания и считался даже мастером по этой части, 
стал задавать вопросы оставшимся двум молодчикам, причем усердно бил их по 
щекам своими огромными крестьянскими лапищами. Языки развязались весьма быстро, 
а так как оба были католиками, то он выяснил их фамилии и потребовал, чтобы они 
либо завтра же пришли к нему исповедоваться, либо он обо всем этом заявит в 
полицию. Они, конечно, предпочли исповедь. Бодендик прочел им «Ego te absolve», 
однако наложил на них епитимью, последовав рецепту соборного священника в 
отношении меня, и приказал не пить вина целую неделю, а потом снова прийти на 
исповедь. Так как они боялись, что их отлучат от церкви, и доводить дело до 
этого не хотели, то снова появились перед викарием, и Бодендик безжалостно и 
грозно потребовал, чтобы они исповедовались каждую неделю и вообще не пили; и 
он сделал из них скрежещущих зубами от ярости, но образцовых христианских 
трезвенников.

Бодендик так никогда и не узнал, что третьим был майор Волькенштейн и что ему 
после пинка викария пришлось проделать курс лечения простаты, в результате чего 
майор стал гораздо более воинственным политиком и в конце концов перешел к 
нацистам.




x x x


Двери дома, где живет Кнопф, широко раскрыты. Стучит швейная машинка. Утром 
туда привезли отрезы черной материи, и мать с дочерьми теперь шьют себе 
траурные платья. Фельдфебель еще не умер, но врач заявил, что это вопрос 
нескольких часов, самое большее — двух-трех дней. Состояние Кнопфа безнадежно. 
Но когда в дом приходит смерть — не подобает быть в светлых платьях, так как 
это нанесло бы тяжелый урон репутации семейства, и женщины торопливо шьют. В ту 
минуту, когда Кнопф испустит последний вздох, жена и дочери предстанут во 
всеоружии: она — в траурной вуали, и на всех четырех черные платья, черные 
непрозрачные чулки и даже черные шляпки. Требования мелкобуржуазного 
благочестия будут выполнены.

Лысая голова Георга, точно головка сыру, проплывает на уровне подоконника. Его 
сопровождает Оскар-плакса.

— Как доллар? — спрашиваю я, когда они входят.

— Сегодня в полдень он стоит ровно миллиард, — отвечает Георг. — Если угодно, 
можно отпраздновать своего рода юбилей.

— Можно. А когда мы обанкротимся?

— Когда все распродадим. Что вы будете пить, господин Фукс?

— Что у вас найдется… Жаль, что в Верденбрюке нет русской водки.

— Водки? Вы были в России во время войны?

— Еще бы! Я даже служил там комендантом кладбища. Хорошее было время.

Мы изумленно смотрим на Оскара.

— Хорошее время? — повторяю я. — И это говорите вы, с вашей тончайшей 
чувствительностью? Ведь вы можете даже плакать по приказу!

— Да, замечательное время! — решительно заявляет Оскар-плакса и нюхает водку в 
стаканчике, словно опасаясь, что мы решили его отравить. — Жратва богатейшая, 
пей сколько влезет, служба приятная, до фронта далеко… Чего еще человеку нужно? 
А к смерти человек привыкает, как к заразной болезни.

Он не просто пьет водку, а смакует ее. Мы не совсем понимаем всю глубину его 
философии.

— Есть люди, которые привыкают к смерти, как к четвертому партнеру при игре в 
скат, — замечаю я. — Вот, например, могильщик Либерман. Для него рыть могилы 
все равно что окапывать сад на кладбище. Но такой художник, как вы!

Оскар снисходительно улыбается.

— Ну, это же огромная разница! Либерману действительно не хватает подлинной 
метафизической чуткости к извечной правде мудрых слов: «Умри и возродись».