— Да смилостивится Бог и над твоей душой, — шепчу я в трубу. Я бы охотно 
скопировал голос Брюггемана, но удерживаюсь: за то, что я сказал до сих пор, 
Конерсманша не может обвинить меня, если бы даже она выведала, что именно 
происходит.

Но ей не удается выведать. Она крадется вдоль стены, выходит на улицу и как 
бешеная мчится к двери своего дома. Я слышу еще, как у нее начинается икота, 
затем наступает тишина.




XXI



Я осторожно стараюсь выпроводить бывшего письмоносца Рота. Это коренастенький 
человечек, во время войны он разносил письма в той части города, где мы живем. 
Рот — человек чувствительный и очень в те дни расстраивался, что ему так часто 
приходилось быть вестником несчастья. Пока был мир, люди с неизменной радостью 
встречали его, когда он доставлял им почту; но вот началась война, и его приход 
обычно повергал их в страх. Рот приносил повестки призванным в армию и конверты 
с официальным извещением: «Пал на поле брани». Чем дольше тянулась война, тем 
чаще он приносил их, и его появление вызывало горе, проклятия и слезы. А когда 
он однажды вынужден был доставить самому себе зловещий конверт с похоронной, а 
через неделю и второй — тут письмоносец не выдержал, он сошел с ума, но был тих 
и кроток, и почтовому управлению пришлось выплачивать ему пенсию. В результате, 
во время инфляции Рот, подобно многим другим, оказался обреченным на голодную 
смерть, так как все пенсии обычно повышались со слишком большим опозданием.

Кое-какие знакомые приняли участие в судьбе бедного одинокого старика, и спустя 
несколько лет он снова начал выходить из дому, но так и остался не в своем уме. 
Ему казалось, что он все еще письмоносец, спешит по улицам в своей прежней 
форменной фуражке и приносит только добрые вести. Он собирает старые конверты и 
открытки и выдает их за письма из лагерей военнопленных в России. Все, кого 
считали умершими, как выяснилось, живы, заявляет он при этом. Они не убиты и 
скоро вернутся домой.

Я разглядываю открытку, которую он мне только что сунул в руку: это допотопное 
печатное приглашение принять участие в прусской многоразрядной лотерее. Сейчас, 
во времена инфляции, подобное приглашение кажется дурацкой шуткой. Рот, 
вероятно, выудил его из корзины для бумаг; оно адресовано некоему мяснику Заку, 
который давно умер.

— Большое спасибо, — говорю я. — Вы доставили мне огромную радость.

Рот кивает:

— Теперь уже наши солдаты скоро вернутся домой из России!

— Да, конечно.

— Все вернутся. Правда, придется потерпеть. Россия ведь так велика.

— Ваши сыновья, надеюсь, тоже.

Погасшие глаза Рота оживают.

— Да, мои тоже. Я уже получил извещение.

— Еще раз большое спасибо, — говорю я. Рот улыбается, не глядя на меня, и идет 
дальше. Почтовое ведомство вначале пыталось помешать его хождениям и даже 
потребовало, чтобы старика опять засадили в сумасшедший дом; однако многие 
воспротивились, и его в конце концов оставили в покое. Правда, в одной пивнушке,
 где собирались те, кто принадлежал к правым партиям, нескольким завсегдатаям 
пришла блестящая идея посылать через Рота своим политическим противникам письма 
с непристойной бранью, а также одиноким женщинам — со всякими двусмысленностями.
 Они находили, что это замечательно придумано, животики надорвешь. Генрих Кроль 
тоже видел в этом проявление истинно народного ядреного юмора.

В пивной, среди своих единомышленников, Генрих вообще совсем другой человек, 
чем с нами. Он считается даже остряком.

Рот, конечно, давным-давно позабыл, в каких семьях были убитые на войне. Он 
раздавал открытки кому попало; и если даже его сопровождал наблюдатель из числа 
патриотов пивной бочки, следя за тем, чтобы оскорбительные письма попадали по 
адресу, и прямо указывая Роту соответствующие дома, а потом прятался, то и в 
этом случае время от времени все же бывали ошибки, и Рот умудрился перепутать 
несколько писем. Так, письмо, предназначенное Лизе, попало к викарию Бодендику.