— Не все ли равно?

— Ладно, — говорю я. — Зачем же тогда говорить об этом? Ведь ты не единственный 
на свете. Довольно много людей спят с женщинами.

— Ты не понимаешь меня. Все дело в последствиях.

— Какие же последствия? Я уверен, что Железная Лошадь не больна. А такие вещи 
очень часто воображают, особенно вначале.

Отто делает страдальческую гримасу.

— Да я не в этом смысле! Ты же можешь понять, почему я это сделал. Все шло 
отлично с обоими циклами моих стихов, особенно с «Женщиной в пурпуре», но мне 
казалось, что надо еще усилить свое вдохновение. Хотелось закончить цикл, до 
того как я вернусь в деревню. Поэтому я еще раз отправился на Банштрассе. И все 
произошло, как полагается. Но представь себе, после этого — ничего! Ничего! Ни 
одной строки! Ну, точно отрезало! А ведь я ждал, что будет как раз наоборот!

Я смеюсь, хотя мне вовсе не до смеха.

— Да, такова несчастная судьба художников!

— Хорошо тебе смеяться, — взволнованно говорит Бамбус. — А я-то сел на мель! 
Одиннадцать безукоризненных сонетов готово, и надо же, чтобы на двенадцатом 
случилось такое несчастье! Фантазия отказала! Конец! Точка!

— Таково проклятие свершения, — говорит Хунгерман, который в это время подошел 
к нам и, видимо, уже в курсе событий. — Оно ничего не оставляет. Голодный 
грезит о жратве. А сытому она противна.

— Он опять проголодается, и грезы вернутся, — отвечаю я.

— У тебя — да, не у Отто, — заявляет Хунгерман с довольным видом. — Ты человек 
поверхностный и нормальный, Отто гораздо глубже. Он сменил один комплекс на 
другой. Не смейся, может быть, как писатель он кончен. Так сказать, похороны в 
веселом доме.

— Я пуст, — растерянно говорит Отто. — Пуст как никогда. Я разорен. Где мои 
мечты? Исполнение — враг желания. Мне следовало это знать!

— Напиши об этом.

— Мысль неплохая! — Хунгерман вытаскивает блокнот. — Впрочем, эта мысль мне 
первому пришла в голову. Она не для Отто — его стиль недостаточно суров.

— Он может написать в духе элегии. Или как плач. Космическая скорбь, звезды 
падают, словно золотые слезы, сам Господь Бог рыдает, оттого что так испоганил 
мир, осенний ветер, словно аккомпанируя, исполняет реквием…

Хунгерман торопливо записывает.

— Вот удивительно, — говорит он. — Почти теми же словами говорил я себе то же 
самое неделю назад. Жена — свидетельница.

Отто слегка навострил уши.

— И еще я боюсь, не подцепил ли там что-нибудь, — говорит он. — Через сколько 
времени это можно определить?

— При гонорее — три дня, при люэсе — месяц, — не задумываясь, отвечает женатый 
человек — Хунгерман.

— Ничего ты не подцепил, — говорю я. — Сонеты не заражаются люэсом. Но 
настроение ты можешь использовать. Поверни руль! Если ты не в состоянии писать 
за, пиши против! Вместо гимна женщине в пурпуре и багреце — мучительная жалоба. 
Гной капает со звезд, Иов покрыт язвами, видимо, это и был первый сифилитик, он 
лежит на обломках вселенной; опиши лицо любви, этого двуликого Януса: на одном 
сладостная улыбка, на другом — провалившийся нос…

Я вижу, что Хунгерман опять записывает.

— А ты неделю тому назад это тоже говорил своей жене? — спрашиваю я.

Он кивает с сияющим лицом.

— Тогда зачем же ты записываешь?

— Я опять забыл. Неожиданные мысли часто забываются.