— Вам хорошо надо мной смеяться, — обиженно говорит Бамбус. — Я же не способен 
писать против чего-нибудь. Я могу только создавать гимны.

— Ну и напиши гимн против.

— Гимн можно писать только за что-нибудь, — наставительно замечает Отто. — Не 
против.

— Тогда пиши гимны во славу добродетели, непорочности, монашеской жизни, 
одиночества, погружения в созерцание самого близкого и самого далекого из всего,
 что существует, — а это и есть наше собственное «я».

Сначала Отто слушает, склонив голову набок, точно охотничий пес.

— Да я уже пробовал, — говорит он, подавленный. — Не мой это жанр.

— Подумаешь! Твой жанр! Ты слишком задаешься!

Я встаю и иду в соседнюю комнату. Там сидит Валентин Буш.

— Пойдем, — говорит он. — Разопьем бутылочку Иоганнисбергера. Позлим Эдуарда.

— Не хочется мне сегодня злить ни одного человека, — отвечаю я и иду дальше.

Когда я выхожу на улицу, Отто Бамбус уже там, он с тоскою разглядывает гипсовых 
валькирий, украшающих вход в «Валгаллу».

— Подумать только… — рассеянно бормочет он.

— Не плачь, — говорю я, чтобы как-нибудь отделаться от него. — Ты, видно, 
принадлежишь к числу рано созревших талантов, как Клейст, Бюргер, Рембо, Бюхнер 
— эти ярчайшие звезды на небе поэзии, — зачем же тогда расстраиваться.

— Но ведь они и рано умерли!

— Это ты тоже можешь, если захочешь. Впрочем, Рембо прожил еще долгие годы 
после того, как перестал писать. И испытал разные приключения в Абиссинии. Как 
ты на этот счет?

Отто смотрит на меня глазами серны, которой перебили ногу. Потом снова 
устремляет взгляд на толстые зады и груди гипсовых валькирий.

— Слушай, — говорю я нетерпеливо. — Напиши цикл «Искушение святого Антония». 
Тут у тебя будет все: страсть, и аскетизм, и еще куча всяких тем.

Лицо Отто Бамбуса оживляется. И сразу становится настолько сосредоточенным, 
насколько это возможно у астрального барана, притязающего на чувственность. В 
данную минуту немецкая литература как будто спасена, ибо он явно перестает 
интересоваться моими мнениями. С отсутствующим видом кивает он мне и уходит 
домой, к своему письменному столу. Я с завистью смотрю ему вслед.




x x x


Контора покоится в мирном мраке. Я включаю свет и вижу записку: «Ризенфельд 
уехал. Значит, сегодня вечером ты свободен. Воспользуйся этим для чистки 
пуговиц, мобилизации мозгов, стрижки ногтей и молитв за кайзера, империю и т. д.
» Подпись: «Кроль, фельдфебель и человек». Постскриптум: «Если кто спит — тоже 
грешит».

Я иду наверх, в свою комнатку. Рояль скалится белыми зубами клавиш. Холодно 
уставились на меня с полок книги умерших. Я швыряю на улицу сноп аккордов, 
построенных на септимах. Окно Лизы открывается. Она стоит, озаренная мягким 
светом лампы, в распахнутом халатике и показывает мне букет с тележное колесо.

— От Ризенфельда, — говорит она хриплым голосом. — Ну что за идиот? Ты можешь 
использовать эту траву?

Я качаю головой. Изабелла решила бы, что с этим букетом связаны какие-то злые 
козни ее врагов. Герду я так давно не видел, что и она неверно истолковала бы 
посылку этих цветов. А больше мне подносить их некому.

— Неужели не используешь? — спрашивает Лиза.

— Не использую.

— Вот невезучий! Но радуйся. По-моему, ты становишься взрослым.