— Да, ужасно, — соглашается Вернике. — Оно почти такое, как если бы все, что 
она вообразила, имело место в действительности.

— Она сидит точно в застенке. Вернике кивает.

— Люди думают, что таких вещей уже не существует. Нет, они существуют. Здесь у 
каждого в голове свой собственный застенок.

— И не только здесь.

— И не только здесь, — с готовностью соглашается Вернике и делает глоток 
коньяку. — Но здесь у многих в голове застенок. Хотите убедиться? Наденьте 
белый халат. Скоро время вечернего обхода.

— Нет, — говорю, — я еще помню последний раз, когда ходил с вами.

— Тогда вы видели войну, которая тут еще продолжает бушевать. Хотите посмотреть 
другое отделение?

— Нет. У меня и то осталось в памяти.

— Вы видели не всех, а только некоторых.

— Я повидал достаточно.

И мне представляются эти создания, которые неделями стоят по углам, скрючившись 
и оцепенев, или, не зная отдыха, мечутся вдоль стен, перелезают через койки или 
с побелевшими от ужаса глазами кричат и задыхаются в смирительных рубашках. 
Беззвучные грозы хаоса обрушиваются на них, и червь, коготь, чешуя, студенистое,
 безногое, извивающееся прабытие, ползающее, доинтеллектуальное существо, жизнь 
падали тянется к их кишечнику, паху, позвоночнику, чтобы стащить их снова вниз, 
в тусклый распад начала, к чешуйчатым телам и безглазому заглатыванию, — и они, 
вопя, словно охваченные паникой обезьяны, взбираются на последние облетевшие 
ветви своего мозга и гогочут, скованные охватывающими их все выше змеиными 
кольцами, в последнем нестерпимом ужасе перед гибелью — не сознания, но в ужасе,
 еще более нестерпимом, перед гибелью клеток, перед криком криков, страхом 
страхов, перед смертью, не индивидуума, а клеток, артерий, крови, 
подсознательных центров, которые безмолвно управляют печенью, железами, 
кровообращением, в то время как под черепом пылает огонь.

— Хорошо, — говорит Вернике. — Тогда пейте коньяк. Бросьте свои прогулки в 
пропасти подсознания и прославляйте жизнь.

— Зачем? Оттого, что все так отлично устроено в этом мире? Один пожирает 
другого, а потом самого себя?

— Да оттого, что вы живете, наивный вы чудак! А для проблемы сострадания вы еще 
слишком молоды и неопытны. Когда вы будете постарше, вы заметите, что проблемы 
этой не существует.

— Кое-какой опыт у меня все же есть.

Вернике качает головой.

— Напрасно вы задаетесь, хоть и побывали на войне. То, что вы познали, имеет 
отношение не к метафизической проблеме сострадания — это всего лишь часть 
общего идиотизма, присущего человеческой породе. Великое сострадание начинается 
с другого момента и к другому приводит, оно — по ту сторону и таких нытиков, 
как вы, и таких торговцев утешениями, как Бодендик…

— Ладно, сверхчеловек вы этакий, — говорю я. — Но разве это дает вам право 
пробуждать в головах ваших больных переживания ада, чистилища или медленной 
равнодушной смерти?

— Право… — отзывается Вернике с бездонным презрением, — насколько же приятнее 
честный убийца, чем такой вот адвокат, как вы! Что вы понимаете в вопросах 
права? Еще меньше, чем в вопросе о сострадании, вы, сентиментальный схоласт!

Он поднимает свой стакан, усмехается и миролюбиво поглядывает в темнеющее окно. 
Искусственный свет лампы все ярче золотит коричневые и пестрые корешки книг. 
Нигде не кажется этот свет настолько драгоценным и символичным, как здесь, 
наверху, где ночь — это вдобавок и полярная ночь сознаний.

— В плане мироздания предусмотрено либо одно, либо другое, — говорю я. — Но 
примириться с этим я не могу, и если вы считаете это признаком человеческой 
ограниченности, я готов всю жизнь оставаться таким, какой я сейчас.

Вернике встает, берет с вешалки шляпу, надевает ее, снимает, раскланиваясь 
передо мной, потом снова вешает и снова садится.