быть свобода — то, что Вернике называет свободой. Возврат из садов безумия на 
нормальные улицы, в нормальные дома, к нормальным отношениям. Не знаю, 
насколько такая жизнь будет лучше, но, когда передо мной это измученное 
создание, я не могу размышлять.

— Если ты мне объяснишь, в чем дело, они оставят тебя в покое, — говорю я. — А 
если не оставят, я призову на помощь. Полицию. Газеты. Тогда твои враги 
испугаются. А тебе уже нечего будет бояться.

Она стискивает руки.

— Это еще не все, — наконец говорит она с усилием.

— А что еще?

В один миг лицо ее становится жестким и замкнутым. Муки и нерешительности как 
не бывало. Рот кажется маленьким и сжатым, подбородок выдается вперед. Сейчас 
она чем-то напоминает тощую и злую старую деву-пуританку.

— Оставь, пожалуйста, — говорит она. Даже голос у нее изменился.

— Хорошо, оставим. Ничего не открывай мне.

Я жду. Ее глаза поблескивают, как мокрые шиферные крыши в свете угасающего дня. 
В них словно собраны все серые оттенки сумерек. Она смотрит на меня надменно и 
насмешливо.

— Вон чего захотел? Не вышло, шпион!

Мной овладевает беспричинная ярость, хотя я же знаю, что она больна и эти срывы 
сознания происходят молниеносно.

— Поди ты к черту, — говорю я гневно. — Какое мне дело до всего этого?

Я вижу, как лицо ее снова меняется, но я быстро выхожу из комнаты, полный 
непонятного возмущения.




x x x


— Ну и… — спрашивает Вернике.

— Вот и все. Зачем вы послали меня к ней в комнату? Ничего это не улучшило. Я 
не гожусь в санитары. Вы видите, мне следовало бережно ее уговаривать, а я на 
нее накричал и выбежал из комнаты.

— Результат был лучше, чем вы полагаете. — Вернике достает скрытую книгами 
бутылку и наливает два стаканчика. — Коньяк, — поясняет он. — Я бы хотел знать 
одно: как она почуяла, что мать опять здесь?

— Ее мать здесь?

Вернике кивает.

— Приехала два дня назад. Но матери она еще не видела. Даже из окна.

— А почему она не могла ее увидеть?

— Ей тогда пришлось бы высунуться не знаю как далеко наружу и иметь глаза, как 
полевой бинокль. — Вернике рассматривает на свет свой стаканчик с коньяком. — 
Но иногда такие больные чуют подобные вещи. А может быть, она просто догадалась 
и я сам навел ее на эту мысль.

— Зачем? — спрашиваю я. — Никогда еще приступ болезни не был так силен.

— Неверно, — отвечает Вернике.

Я ставлю свой стаканчик на стол и окидываю взглядом толстые тома его библиотеки.


— Очень она жалкая, просто тоска берет.

— Жалкая — да, но не более больная.

— Вам не следовало трогать ее, оставить такой, какой она была летом. Тогда она 
чувствовала себя счастливой. А теперь ее состояние ужасно.