Изабелла опять повертывается лицом к стене.

— Ах, все погибло еще много жизней назад. Вдруг в окно проникают сумерки. Они 
затягивают его почти незримой серой вуалью. Мир еще остается таким же, каким 
был, — свет в саду, зелень и желтизна аллей, две пальмы в больших майоликовых 
вазонах, небо с полями облаков, за селом — далекий город с пестротою серых и 
красных крыш, — но все уже другое, сумерки изолировали каждый предмет, покрыли 
его лаком преходящего, как хозяйка заправляет уксусом тушеное мясо, и 
подготовили для ночных теней, которые, подобно волкам, сожрут его. Осталась 
только Изабелла, вцепившаяся в последний канат света, но и она уже втянута им в 
драму вечера, хотя он никогда не был драмой и становится ею для нас лишь потому,
 что он знаменует собой исчезновение, и мы это знаем. Но с тех пор, как мы 
узнали, что должны умереть, и потому, что мы это узнали, идиллия превратилась в 
драму, круг — в копье, становление — в исчезновение, крик — в страх, бегство — 
в приговор.

Я крепко держу Изабеллу в объятиях. Она дрожит, смотрит на меня и прижимается 
ко мне, а я обнимаю ее, мы обнимаем друг друга — двое чужих людей, которые 
ничего не знают друг о друге и обнялись потому, что не понимают друг друга, и 
один видит в другом не того, кем тот является на самом деле; и все-таки они 
черпают утешение даже из этого непонимания, двойного, тройного, бесконечного; и 
все-таки это единственное, что, подобно радуге, кажется мостом там, где 
никакого моста не может быть и где есть лишь отражение друг в друге двух зеркал,
 многократно повторяющееся и уходящее в пустоту все более отступающей дали.

— Отчего ты меня не любишь? — шепчет Изабелла.

— Я люблю тебя. Все во мне любит тебя.

— Этого мало. Другие все еще тут. Если бы ты любил достаточно, ты бы убил их.

Я держу ее в объятиях и смотрю поверх ее головы в окно, где тени аметистовыми 
волнами легко встают с равнины и из аллей. Все в душе очерчено резко и ясно, и 
вместе с тем мне чудится, что я стою на узкой площадке, поднятой очень высоко 
над бормочущей бездной.

— Ты бы не допустил, чтобы я жила вне тебя, — шепчет Изабелла.

Я не знаю, что ответить. Когда она так говорит, ее слова всегда волнуют меня, 
словно в них кроется какая-то более глубокая правда, чем я могу понять, точно 
она лежит по ту сторону вещей, где уже не существует имен и названий.

— Ты чувствуешь, как становится холодно? — спрашивает она, прижимаясь к моему 
плечу. — Каждую ночь все умирает. Сердце тоже. Они распиливают его.

— Ничто не умирает, Изабелла. Никогда.

— Нет, умирает. Каменное лицо трескается, разлетается на куски. А на другой 
день оно снова тут. Ах, это не лицо! Как мы лжем нашими убогими лицами! Ты тоже 
лжешь!

— Да, — соглашаюсь я. — Но я лгать не хочу.

— Нужно соскоблить это лицо, пока ничего от него не останется. Только гладкая 
кожа. Больше ничего! Но и тогда еще оно остается. Оно начинает снова нарастать. 
Если бы все остановилось, не было бы боли. Почему они хотят отпилить меня прочь 
от всего? Почему она желает забрать меня обратно? Я же ничего не выдам!

— А что ты могла бы выдать?

— То, что цветет. Оно полно тины. Оно ведь побывало в каналах.

Изабелла снова начинает дрожать и прижимается ко мне.

— Они заклеили мне глаза. Клеем. А потом прокололи иголками. Но я все равно не 
могу отвести глаз.

— От чего отвести?

Она отталкивает меня.

— Они тебя тоже послали в разведку! Но я ничего не выдам. Ты шпион. Они тебя 
купили! Если я скажу, они меня убьют.

— Я не шпион. И зачем им тебя убивать, если ты мне скажешь? Они и так могли бы 
с успехом это сделать. Если я буду знать, то они и меня должны убить. Ведь 
тогда знал бы еще один человек.

Это до нее доходит. Она снова смотрит на меня. Думает. Я стою очень тихо, едва 
дыша. У меня такое чувство, словно мы очутились перед дверью, за которой может